Западная цивилизация почитания духа (精神)

1) Начало цивилизации почитания духа: сосновая шишка (Pine Cone) и око души (Eye of Soul)

Тысячелетиями Запад рассматривал дух и инстинкт раздельно и строил цивилизацию, почитающую дух. В Греции, Египте и на Ближнем Востоке считали, что строение мозга изображает существование духа, и выражали это в живописи и скульптуре. Считалось, что при вскрытии человека шишковидная железа (Pineal gland) в строении мозга оказывается вещественной формой духа или души. «Шишковидная железа» — анатомическое название железы, похожей на сосновую шишку. Заметили, что «сосновая шишка» (Pine cone) в природе очень похожа по форме на шишковидную железу. Поэтому на Западе и в других цивилизациях, создавших богооткровенные религии, придавали большое значение скульптурам в форме сосновой шишки, похожей на шишковидную железу. Считалось, что они изображают «сердце, душу, дух, разум или полученное от Бога понимание» человека. Предполагают также, что спиральное строение сосновой шишки, заключающее в себе ряд Фибоначчи и золотое сечение, показывало человеку порядок природы и связывало его с духовным поиском.

Это явление тысячелетиями широко встречалось в Месопотамии, Египте, Греции, Риме, а в недавнее время и на Западе. Вавилоняне изваивали статуи богов, держащих в центре сосновую шишку: «Таммуз» — бог Вавилонии и Шумера, держащий в правой руке «сосновую шишку», изображающую душу. На скипетре египетского бога Осириса тоже изваяна сосновая шишка в центре, на самом важном месте: на скипетре египетского бога Осириса две змеи обвивают «сосновую шишку», изображающую душу. Греческий бог Гермес (то же, что римский бог Меркурий) тоже велел изваять сосновую шишку в самой середине своего жезла, как на статуе Осириса: жезл Гермеса, «кадуцей» (Caduceus), украшен сосновой шишкой и двумя змеями. У греческого бога Диониса тоже изваяна сосновая шишка на конце жезла: конец жезла Диониса, «тирса» (Thyrsus), украшает сосновая шишка — символ души.

В правой руке он держит «сосновую шишку», изображающую душу.

Две змеи обвивают «сосновую шишку», изображающую душу.

Он украшен сосновой шишкой и двумя змеями

Конец жезла украшает сосновая шишка — символ души

Культурное явление почитания способностей духа без изменений продолжалось в западной цивилизации от древности до Средневековья и Нового времени. В Средние века римская курия украсила вход своего собора скульптурой сосновой шишки: у входа в Ватикан в Риме возвышается огромная «сосновая шишка».

И в Новое время на стене здания Уайтхолл-билдинг (Whitehall Building) в Нью-Йорке укреплена скульптура жезла Гермеса с сосновой шишкой в центре: на «кадуцее», украшающем Уайтхолл-билдинг в Нью-Йорке, отчётливо изваяна «сосновая шишка» — его главный элемент

Отчётливо изваяна «сосновая шишка» — главный элемент жезла

Так шишковидная железа (Pineal gland), тысячелетиями выступавшая в сердцевине цивилизации на Западе, в Египте и на Ближнем Востоке в виде скульптуры сосновой шишки, сделала ещё один шаг. Сосновую шишку в конце концов стали изображать как «третий глаз». В Египте широко распространились скульптуры, анатомически точно воспроизводившие строение шишковидной железы мозга, и её изображали как «глаз». В Египте его называют «оком Ра» или «оком Гора». Этот глаз затем в Греции стали называть «третьим глазом» или «оком души» (Eye of Soul).

В Греции этот глаз стали называть «третьим глазом» или «оком души»

похожей на сосновую шишку шишковидной железы (pineal gland) лимбической системы.

Платон изображал око «Гора» как «третий глаз», то есть «око души». Он считал, что оком души, заключённым в духе, можно увидеть и выразить истину вселенной.

Теперь нам нужно оком души увидеть свет вселенной, пронизывающий все вещи, и обратиться к вечной истине. ¹⁶⁷

Он восклицал, что вечное нужно искать не глазом тела, а оком души, в десять тысяч раз более сильным. Он настойчиво утверждал, что одно лишь око души достигает истины. Это философия, придающая абсолютность религиозным и метафизическим открытиям.

Око души ценнее десяти тысяч телесных глаз, ибо лишь им одним видна истина. ¹⁶⁸

Эта философия Ближнего Востока и Запада, согласно которой сосновая шишка представляет дух, широко и надолго распространилась и повлияла также на Индию и буддизм. Поэтому на изваяниях индийского бога Шивы на лбу изображено око души. У статуи Будды из Гандхары, найденной в Афганистане, на лбу есть «третий глаз». Под этим влиянием и на буддийских изваяниях Будды на лбу стали изображать «око души». А волосы Будды изваяны тугими завитками, в форме сосновой шишки. В изваяниях Будды, украшенных «третьим глазом» и «причёской в форме сосновой шишки», мы видим влияние западной цивилизации.

Око души ярко сияло в западную эпоху духа и после неё. В самом центре изображения декларации прав, официально изданной во Франции в 1789 году, нарисовано «око души» (Eye of Soul), то есть третий глаз. На оборотной стороне однодолларовой купюры, имеющей хождение в США, третий глаз тоже изображён в центре — в виде ока Бога. Большая печать США, изображённая на оборотной стороне американской однодолларовой купюры: «око Бога» (Eye of Providence) венчает вершину пирамиды.

На ней нарисовано «око души» (Eye of Soul).

«Око Бога» (Eye of Providence) венчает вершину пирамиды.

Так через сосновую шишку и око души основа мысли, почитающей человеческий дух, утвердилась в западной цивилизации на протяжении тысячелетий истории. В Новое время почитание духа принимает в западной цивилизации новую форму. От почитания духа через изображения, такие как сосновая шишка и третий глаз, переходят к способу, при котором входят внутрь духа, чтобы его выразить. Это и есть «метафизика», через которую западная цивилизация ценит дух, отделённый от инстинкта.

2) Распространение цивилизации почитания духа: от образа к философской системе

Характерный пример искусственного деления и объяснения природы человека — привычка объяснять её, рассекая надвое: инстинкт и дух (тело и дух, страсть и интеллект, физиологическое и психологическое, чувство и разум, плоть и душа). Две тысячи лет западная цивилизация считала это различение само собой разумеющимся и стремилась видеть в духе независимое явление, противостоящее телу. На вопрос «кто мы?» она отвечает учением о природе человека как борьбе духа и плоти. В древности Платон считал, что душа стремится к миру идей, а тело, привязанное к чувственным желаниям, мешает душе. Средневековое христианство считало, что дух божествен и благ, а тело, источник желания и греха, противостоит духу. На Западе Бог — не бог природы, а Бог справедливости, благой Бог, то есть порождение духа. И прежде всего, как хорошо видно в учении о Троице, это существо духовное. И человек, созданный по образу этого Бога, тоже рассматривается как существо по сути духовное. В рационализме Запада Нового времени Декарт отстаивал значение духа внутри дуализма, разделяющего дух и тело как две отдельные субстанции.

Древняя метафизика, средневековый теоцентризм, рационализм Нового времени

В греческой цивилизации до Сократа понятие «равновесия» между инстинктом и духом занимало немалое место. Это была эпоха, когда ещё не было ни всеобщности духа, ни чёткого разделения духа и инстинкта, эпоха равновесия, когда аполлоническое и дионисийское сдерживали друг друга. В греческой цивилизации Аполлон (Apollo) — символ разума и духа. Дионис (Dionysus) — символ чувств и инстинкта. Дух и инстинкт, аполлоническое и дионисийское противостояли друг другу. Ницше описывает это положение:

Через двух божеств греческого искусства, Аполлона и Диониса, мы узнаём, что в греческом мире существовала резкая противоположность — и по происхождению, и по целям — между пластическим искусством, аполлоническим, и непластическим искусством музыки, дионисийским… Они явились соединёнными в одно, и из этого единства родилось искусство одновременно аполлоническое и дионисийское — аттическая трагедия.¹⁶⁹

Решающим образом это противостояние разрушили три философа — Сократ, Платон и Аристотель. Они отстаивали метафизику: дух есть природа человека, тело есть материя и не имеет никакой ценности. Они утверждали, что все усилия человека должны быть направлены на исследование духа, отделённого от тела, и через него — на достижение вечной истины. Традиция почитания духа продолжалась в греческой и средиземноморской цивилизации, но превратили её в философию именно они. Они считали, что только у греков есть дух или душа, данные Богом. Свою мысль о почитании души они переняли у Пифагора. Они также представили дух как сущность человека, повторяя мысль Парменида: «чувства обманывают, и лишь дух познаёт истину». Особенно у Аристотеля изучение духа было названо метафизикой и признано сердцевиной философии. Принижая человеческий инстинкт, они рассматривали его как тождественный инстинкту животных. Они соединили пифагорейскую мысль о почитании души и парменидовскую мысль о почитании духа, отождествили душу и дух и оказали решающее влияние на распространение философии почитания духа в западной цивилизации.

Для них важен был дух, то есть душа. Аристотель в особенности считал варваров, таких как персы, подобными животным, лишённым души. Поэтому он утверждал, что всех их нужно обратить в рабство. Философия дуализма противоборства, разделяющая инстинкт и дух, прошла через Сократа и Платона и завершилась у Аристотеля. С точки зрения учения о бытии он считал вечными различия в душе и духе между греками и варварами, мужчинами и женщинами. Великий философ, он тем не менее заложил основы расовой и половой дискриминации. Аристотель оставил в своей Политике (Politics) такие строки:

У варваров женщина и раб стоят на одной ступени. Причина в том, что у них нет начала, по природе призванного властвовать: они составляют лишь общину рабов и рабынь. Отсюда и слова поэтов: «Эллинам подобает властвовать над варварами», — словно варвар и раб по природе одно и то же. ¹⁷⁰

Покорность человека богам, то есть подчинение человека судьбе, которое проявляется в греческой трагедии до Сократа, похожа на гармонию природы и человека, проявляющуюся в восточной цивилизации. И так же, как восточная поэзия выражает гармонию человека и природы, эллинистическая скульптура подчёркивает гармонию духа и инстинкта. В этом смысле греческая культура до Сократа носила черты культуры середины, называемой софросиной (Sophrosyne). Эта середина, это состояние равновесия обнаруживаются повсюду в греческой культуре до Сократа. У греков была религия — не единобожие, а многобожие, — в которой многие боги сдерживали друг друга и находились в равновесии. И все боги, включая Зевса, были подвластны судьбе.

В греческой мифологии «божествами судьбы» (God of Destiny) были три богини, которых называли «мойрами» (Moirai, The Fates). Даже бессмертные боги, включая Зевса, должны были подчиняться их решениям. Судьба уравновешивала бессмертие богов. А метафизическая позиция, стремившаяся утвердить абсолютность духа, которую выражала группа элейской школы во главе с Парменидом, сдерживалась и уравновешивалась греческим способом воспитания, придававшим большое значение телесным упражнениям. Это греческое равновесие составляет тему греческой трагедии, предмет которой — сопротивление судьбе и кара богов.

Этот греческий гуманизм составляет тему греческой трагедии, предмет которой — сопротивление человека судьбе и кара богов. Трагедии Эсхила (Aeschylus) тоже сохраняют равновесие между сопротивлением человека судьбе и божественной карой, но ветер уже дул на стороне человеческого сопротивления. Это неустойчивое равновесие с крайним напряжением проявляется у Сократа. Между крайними позициями «непрестанного вопрошания» и «ничего нельзя знать» выражение греческого гуманизма достигает вершины. Но Сократ одновременно и конечная точка равновесия, и отправная точка раскола. Задавать «непрестанные вопросы» и всегда приходить к выводу, что «ничего нельзя знать», было под силу лишь «мудрейшему» — Сократу. История западной культуры после Сократа показывает нам, что для остальных людей это было почти невозможно.

Эллинистическая цивилизация, разрывая гармонию и единство духа и инстинкта, вскрывая сущность духовного и неустанно её исследуя, приступила к тому, чтобы придать духу абсолютную ценность. В итоге она стала ценить знание выше мудрости. Западная цивилизация после Сократа уверовала в абсолютность знания и погрузилась в поиск знания, а не мудрости. По мере того как дух и инстинкт разделялись, а аполлоническое и дионисийское расходились, была разрушена и греческая трагедия:

Рассмотрим значение сократических положений: «добродетель есть знание; грешат лишь по невежеству; добродетельный счастлив». Эти три основные формы оптимизма означают смерть трагедии. ¹⁷¹

Смерть греческой трагедии означает разрушение гармонии инстинкта и духа, которой наслаждалась греческая цивилизация. Разрушение равновесия инстинкта и духа было делом философии Сократа, Платона и Аристотеля. Именно они заставили западную цивилизацию отказаться от непроявленного, которое отстаивали Гераклит и другие, и выбрать проявленное, почитающее дух. Проявленное господствовало в истории западной философии почти две тысячи лет — от Сократа через Средневековье до Возрождения.

Дело в том, что западная цивилизация приняла теории так называемых мыслителей проявленного греческой цивилизации, обозначаемых именами Сократа, Платона и Аристотеля, и опиралась на силу религии. В греческой цивилизации до Сократа был период в несколько веков равновесия между Аполлоном и Дионисом. В этот период философия мыслителей непроявленного, таких как Гераклит, имела не меньшее значение, чем философия мыслителей проявленного, потому что греческая цивилизация сознавала значение «равновесия» между духом и инстинктом. Они подчёркивали середину и умеренность. Но уже в эпоху Сократа течение времени отвернулось от Диониса и встало на сторону Аполлона.

Западное почитание разума и духа связано прежде всего с религией. Ведь оно связало дух с Богом. Человек несёт «образ Божий» (Imago Dei): «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт. 1:26). «Бог есть дух» (Ин. 4:24). Естественно, что на Западе человек, созданный по образу Бога, рассматривался как существо по сути духовное.

На Западе значение духа подчёркивалось не только в религии, но и в той области философии, которая называется метафизикой. Аристотель, определяя метафизику, рассматривал её как изучение духа в противоположность материи. Метафизику, отрасль философии, исследующую природу бытия и действительности, он разделил на несколько областей, таких как онтология (ontology). Это философское направление считалось важнейшей областью и в средневековой религии, и философия Нового времени тоже стала подчёркивать значение духа. Лейбниц (1646–1716), западный философ Нового времени, оказавший большое влияние на рационализм, высказал свои взгляды на величие человеческого духа.

Нет ничего удивительного в том, что человек может познать мир. Ведь он несёт мир в себе и сам есть образ Бога в уменьшенном виде.¹⁷²

Это начало рационализма, при котором теоцентризм перемещается к человеческому духу. Так тесная связь Бога и человеческого духа распространилась в западной цивилизации ещё шире. Тысячу лет Средневековья было запрещено издавать что-либо, кроме книг о религии. Схоластика — теоцентрическая философия, изучавшая только Библию и сосредоточенная только на религии. Декамерон Боккаччо и Государь Макиавелли, основанные на гуманизме раннего Возрождения, стали важны потому, что были первыми книгами, возвестившими переход от теоцентризма к гуманизму. И на фреске свода Сикстинской капеллы, оставленной Микеланджело, великим мастером Возрождения, есть изображение Бога, вдыхающего в человека дух. Поскольку римская курия тогда строго запрещала анатомическое изображение человеческого тела, он прибегнул к приёму, поместив за Богом человеческий мозг, так что Бог оказывается в мозгу. В Сотворении Адама Микеланджело, около 1510 года, Бог на фоне мозга передаёт Адаму дух: работа подчёркивает значение духа в западной цивилизации.

Западная цивилизация рассматривает явления духа как сверхъестественные. Она верила, что сверхъестественный Бог передал человеку сверхъестественный дух. Дух Бог дал одному человеку, а не другим животным. Дух находится в отношении противоборства с телом: «ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир» (Рим. 8:5–6). Разделение и противоборство духа и инстинкта были не только важным учением христианства: их принимала и греко-римская философия. Это ясно видно в словах, которые перед смертью оставил римский император Юлиан (330–363): «Я узнал от философии, насколько душа важнее инстинкта. То, что в смерти душа отделяется, — повод не для скорби, а для радости».¹⁷³

Толкование природы человека как почитания духа утвердилось в сердцевине западной цивилизации. Философия почитания духа началась с греческого проявленного, прошла через религиозную эпоху Средневековья и метафизику Декарта в Новое время и вступила в завершающую стадию — эпоху идеологий XX века. В религиозную эпоху Средневековья Запад сосредоточился только на изучении богооткровенной религии — на изучении духа, который Бог даёт человеку. Средневековую религиозную философию представляет Августин в IV веке, стремившийся привить философию Платона к богооткровенной религии. Схоластика с XI века, которую представляет Фома Аквинский, была попыткой связать религию с философией Аристотеля. Это стремление сосредоточиться на духе повлияло после Возрождения на Декарта, и Декарт заложил основы метафизики Нового времени, представленной рационализмом. Он сыграл роль замены средневекового христианского «духа» метафизическим «духом».

Миновав Средние века и Возрождение, где господствовало христианство, Запад в XVII–XVIII веках пережил философскую перемену. В этот период, который мы называем эпохой Просвещения или эпохой духа, Запад прошёл через «просвещение», освободившее его от догм, связанных с религией и Библией. Речь шла о том, чтобы не верить буквально тому, что написано в Библии, как геоцентризму, а исследовать это данным человеку духом и судить, истинно оно или ложно. Это исследование получило толчок от великой смены парадигмы, когда благодаря развитию астрономии на Западе геоцентризм сменился гелиоцентризмом.

Так, когда некоторые из истин абсолютной истины, записанных в Библии, были поставлены под сомнение, возникли сомнения и в природе Бога. Особенно стали исследовать, действительно ли истины, заповеди и законы, которые передавали пророки после встречи с Богом, исходили от Бога или от воображения пророков. Поэтому западные мыслители выработали новую мысль — деизм (理神論), согласно которому Бог существует, но не вмешивается в человеческие дела. Деизм освободил людей Запада от чудес, ада, сатаны и прочего.

Деисты утверждали, что слово Бога, переданное пророками, — не абсолютная истина и что верно суждение человеческого духа. Они верили, что источник знания — не теоцентризм, а опора на дух. Усиливая доверие к мысли и науке, опирающимся на дух, они заложили основы промышленной революции XVIII–XIX веков; они искали устройства правительства, основанного не на авторитете церкви, рождённой из завета с Богом, а на новом учении о природе человека; и они отстаивали отделение церкви от государства. Начало Просвещения в XVII веке вдохновлялось сочинениями Фрэнсиса Бэкона, Рене Декарта, Баруха Спинозы, Исаака Ньютона и других.

Нужно, однако, заметить, что в западной цивилизации оценка способностей духа за эпоху духа ещё больше возросла. При философском анализе перед западной цивилизацией, проходившей через эпоху духа, открывались две возможности выбора. Запад мог последовать философии, отстаивающей гармонию духа и инстинкта, и поставить силу духа на её место; или последовать философии всеобщности духа, ещё больше пренебречь инстинктом и ещё больше нарастить силу духа. Запад выбрал второй путь — путь всеобщности духа, подчёркивающий значение духа.

Поскольку эта склонность на сторону Аполлона составляла основу западной цивилизации, период Возрождения, когда дух и инстинкт сосуществовали, был кратким, и течение уже вставало на сторону всеобщности способностей духа. Из Декарта и Макиавелли, равно содержавших между духом и инстинктом долю истины и пристрастный взгляд, Декарта прославляли, а Макиавелли стал мишенью всеобщего порицания.

Историю западной мысли от Декарта до Маркса, господствовавшую в эпоху всеобщности духа, можно представить такой схемой. Декарт: мыслю, следовательно, существую (reason); Кант: я, который не мыслит, не существует (pure reason); Гегель: человек, который не мыслит, как я, не существует (absolute reason); Маркс: человек, который не мыслит, как я, — его несуществование нужно доказать в политической действительности (praxis). Все они верили, что отстаиваемый ими дух имеет абсолютную ценность. Особенно у Маркса абсолютная ценность его исторического духа ещё усилила свою абсолютность, требуя устранения противников.

Маркс видел этот мир в чёрно-белом свете и безоговорочно считал врагом всякого, кто не вставал на его сторону. Он ясно сознавал, на чьей стороне стоит, и был уверен, что будет за них бороться и что они в конце концов победят.¹⁷⁴

От Декарта, верившего, что дух существует в мозгу отдельно, до Канта и Гегеля, отстаивавших деонтологию нравственного долга, западной философией владели рационалисты. Под их влиянием на Западе распространилось время, когда ошибочно считали, что важнее всего в человеке дух и что дух создаёт всё. С точки зрения учения о природе человека самая тяжкая беда, причинённая западными философами, — колоссальная ошибка, будто «дух может создать то, чего нет в инстинкте». Эта склонность, порождённая западными рационалистами, завершилась трагедиями эпохи идеологий. В учении о природе человека есть принцип, который нужно неустанно подчёркивать и принимать: «Дух не может сам создать то, чего нет в инстинкте».

Со временем западные рационалисты всё дальше уходили от инстинкта и довели до предела опору на одни лишь способности духа. Это явление «абсолютизации духа», или «абсолютизации способностей духа». Но чем больше роль духа, тем сильнее, естественно, восстаёт против этих способностей духа инстинкт. В ответ на общую склонность западной цивилизации презирать инстинкт и стремиться лишь к духу не могла не возникнуть реакция.

Профессор Палья выражает отношение духа и инстинкта как неизбежное для человека отношение анатомических частей мозга — нового и старого мозга. Проницательно, что она выражает его не как «Аполлон — порядок против Диониса — беспорядка», а как «Аполлон — порядок против Диониса — энергии». Инстинкт — энергия, источник силы; дух — порядок, регулирующий эту энергию.

Борьба Аполлона и Диониса — это борьба в мозгу между новым мозгом (the higher cortex) и старым мозгом (the older limbic and reptilian brains). В конечном счёте искусство есть выражение дилеммы, которую человек всегда несёт в себе: дилеммы между порядком, который выражает Аполлон, и энергией, которую выражает Дионис. ¹⁷⁵

От Макиавелли через Гоббса и Шопенгауэра до Ницше в истории западной философии были философы, верные скорее инстинкту, чем духу. Это течение, верное скорее инстинкту, чем духу, как у Макиавелли, не так отчётливо, как рационалистическое течение от Декарта до Маркса, но его следы в изобилии можно найти у Шопенгауэра и Ницше. Вместе с тем, хотел того Ницше или нет, его философия дала решающую теоретическую опору фашизму Муссолини и Гитлера. Гитлер растил фашизм под такими влияниями, как влияние Ницше. Девиз гитлерюгенда был взят у Ницше: «Что не убивает меня, делает меня сильнее» (What does not kill me makes me stronger).

Макиавелли, родоначальник этого течения, совершал ошибку, слишком опираясь на инстинкт в постижении природы человека, так же как Декарт совершал ошибку, слишком опираясь на дух. Тяжкая вина Макиавелли не в том, что он безнравствен, а в том, что он недостаточно учитывал нравственный фактор в политике. Макиавелли наблюдал человеческое поведение с внеморальной (amoral) точки зрения. У человека наряду с лимбической системой (limbic system) есть неокортекс (neocortex). Чезаре Борджиа (Cesar Borgia), хитростью убивший четырёх кондотьеров, совершал тяжкую политическую ошибку.¹⁷⁶ История западной философии Нового времени показывает искажение учения о природе человека, сосредоточенного на духе, и вместе с тем, в виде реакции, искажение, сосредоточенное на инстинкте.

В этом смысле одно время была в моде философия, видевшая историю духовной культуры Запада как развитие духа, как утверждали метафизики. Но эта философия стремилась не постичь истину: это было утверждение рационалистов, склонных к духу, философски оправдывавшее положение, в котором тогда находился Запад. Ближе к действительности видеть историю Запада Нового времени не как развитие духа, а как диалектическое положение, при котором, пока «отчуждённый дух» удерживает инициативу, против него восстаёт «отчуждённый инстинкт».

Течение отчуждённого инстинкта от Макиавелли до Гитлера можно представить такой схемой: от оправдания Макиавелли жизни ради одной лишь победы, без морали (amoral), к философии воли к жизни (will to live) Шопенгауэра, затем к воле к власти (will to power) Ницше и, наконец, к гитлеровской философии монополии сильных на жизненное пространство (Lebensraum).

Значение Второй мировой войны для истории духовной культуры в том, что поражение фашизма устранило сильнейшего соперника коммунизма. Коммунизм в некоторых кругах оправдывали и восхваляли, тогда как фашизм навлёк на себя всеобщее проклятие и осуждение. Пикассо без обиняков заявлял, что его чувство к коммунизму — «чувство жаждущего зверя, бегущего к источнику», а послевоенная западная интеллигенция, в которой господствовали Сартр и другие, провела послевоенные десятилетия в атмосфере, где, чтобы тебя уважали, нужно было выдавать себя за левого и этим гордиться.¹⁷⁷

И чтобы противостоять коммунизму, этому отчуждённому духу, остаются лишь здравый смысл неотчуждённых людей, середина, которой западные философы не придают значения, и проницательность, которую Спиноза, Вольтер, Гёте, Лессинг и другие сумели сохранить даже среди страстей и хаоса истории западной философии. Глядя на историю западной философии после Возрождения, нельзя не согласиться со словами: «богословие — метафизика толпы, а метафизика — богословие философов».¹⁷⁸

Критики цивилизации почитания духа: Вольтер, Ницше, Хайдеггер

Были мыслители, беспощадно показавшие серьёзность беды, которую несёт склонность западной цивилизации к метафизической философии: Вольтер в XVIII веке, Ницше в XIX, Хайдеггер в XX. Вольтер и Ницше указали на коренные недостатки богословия и метафизики, составляющих костяк истории западной цивилизации Нового времени. Хайдеггер, критикуя западную философскую систему, сосредоточенную на духе, утверждал, что нужно сосредоточиться на самом существовании человека. Идя дальше, они не остановились на истории Запада Нового времени, а искали причину бед, постигших западную цивилизацию, в греческой философии Сократа и Платона. Они критиковали их учение о проявленном. Указывая на недостатки метафизики, эти трое мыслителей естественно критикуют и Платона, сделавшего её главным течением истории западной философии. Платон — тот, кто, назвав дух «оком души», привёл цивилизацию почитания духа к господству над западной философской системой.

Их критика через богословие, метафизику и греческих мыслителей проявленного приходит к вопросу о природе человека. Конечно, ещё до критики метафизики Вольтером и Ницше Спиноза указал на недостатки западных рационалистов, показав, что инстинкт и дух нельзя разделить; но западная цивилизация повела свою философию и цивилизацию в сторону возвеличивания способностей духа в природе человека. И она стала пренебрегать инстинктом или презирать его. Иначе говоря, со времени Нового времени западная цивилизация пришла к беде искажения природы человека. Антропоцентризм построен на философии, искажающей природу человека.

Западная цивилизация получила от христианства то, что касается этики, а от греко-римской традиции — то, что касается знания. Христианство построено на учении о бытии, которое в отношениях человека и природы, людей между собой, духа и инстинкта выбирает разделение, а не гармонию. Западная цивилизация приняла религию, построенную на этой философии, и из греческой культуры тоже взяла и усвоила то, что подходило разделению, а не гармонии, прогрессу, а не середине.

В Новое время Запад стал почитать «метафизическую истину», как Бога средневековой религии. Эта западная цивилизация стала опираться на философию, переоценивающую человеческий дух, то есть способности человеческого духа, и упивающуюся им. Всеобщность духа в конце концов вызвала искажение природы человека в учении о природе человека; и философом, твёрдо выразившим несогласие с этим явлением, был Вольтер.

Я пришёл к выводу, что следует отвергнуть, больше чем когда-либо, все мои метафизические идеи. Я пришёл также к выводу, что я — слабое животное, идущее по зыбучему песку, который непрестанно проваливается подо мной, и что нет ничего безумнее, чем считать себя всегда правым.¹⁷⁹

Вольтер так говорит о тщете метафизики, утверждающей абсолютное или считающей всегда верным то, что она утверждает:

В конце почти всех книг по метафизике напишем два слова, которыми пользовались римские судьи, когда не были согласны: non liquet — это неясно.¹⁸⁰

Фейербах высказывает тот же взгляд на метафизику. Он особо отмечает, что общее у метафизики и богословия — проявленное: мысль, что человек может выразить абсолютное и твёрдо верить в него как в истину. Он говорил: «Кто не отказывается от философии Гегеля, тот не отказывается от богословия».¹⁸¹ В этом смысле метафизики, стремясь к проявленному, остались на том же уровне, что и богословие, и можно считать, что они помешали развитию подлинной философии.

Метафизика в конечном счёте — лишь разновидность богословия, которое постепенно забеспокоилось, видя, как философия растворяется и упрощается. ¹⁸²

В конечном счёте западную метафизику после Возрождения, где человек выражает абсолютное и верит в него, можно в её главном течении считать продолжением средневекового богословия. Эти метафизики-богословы, стремясь к метафизической истине, предлагали утопию и старались подтолкнуть к ней людей:

Немцы нашли уловку, позволявшую вернуть старый «идеал» и вновь соединить «идеал» с истиной. Но это было в конце концов лишь средством оправдать право отвергать науку и право лгать. Лейбниц и Кант! Вот двое, сильнее всех исказившие интеллектуальную честность Запада.¹⁸³

Именно по этому поводу Ницше заявил, что и «Лейбница, и Канта» можно видеть как «богословов, облачённых в скорлупу метафизики»:

Успех Канта — лишь успех богослова. Кант, подражая Лютеру и Лейбницу, сыграл роль тормоза прогресса: ещё один деревянный башмак, отбивающий нестройный такт немецкой косности.¹⁸⁴

Поглощённые поиском истины, недостижимой через богословие или метафизику, они не переставали душить обычные радости жизни и сделали жизнь мрачной и бесплодной, выдвигая одни лишь обязанности, о которых неизвестно, ради кого и ради чего они. Божье государство, которое Кальвин основал в Женеве, протестантское общество, которое рисовал Лютер, мир, который Кромвель на время осуществил в Англии, — ничто из этого мало чем отличается от общества, где осуществился бы нравственный закон, задуманный Кантом.

Что разрушает человека быстрее, чем работать, думать, чувствовать без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, без радости, автоматом долга? Это и есть рецепт упадка, даже идиотизма… Кант выбрал идиотизм. И этот человек был современником Гёте! ¹⁸⁵

Это отрицательное отношение западной цивилизации к жизни по существу совпадает с отношением, которое видно в христианском учении о первородном грехе. Естественно, что это христианское учение испытало сильное влияние Сократа и Платона, которые среди греческих философов не придавали ценности радости жизни. Признание радости жизни — одна из важных черт восточной цивилизации. Этим она сильно отличается и от индийского буддизма.

Индийский буддизм исходит из положения «жизнь есть страдание». И то и другое не замечает или забывает радость жизни, которую выражает восточная цивилизация. Но для человека «корень — естественный строй жизни (生理); извращённое (怪理) или болезненное (病理) корнем быть не может».¹⁸⁶ Если восточная философия взяла корнем естественный строй жизни (жизнь есть радость, joy), то можно сказать, что западная философия взяла извращённое (жизнь есть грех, sin), а индийская — болезненное (жизнь есть страдание, suffering).

«Радость жизни», которую в Лунь юй, в главе «Сянь цзинь» (先進), ценят выше военной победы, политического подвига или культа предков, — «в конце весны, когда готова весенняя одежда, пойти с пятью-шестью взрослыми и шестью-семью юношами искупаться в реке И (沂水), подышать ветром у алтаря дождя (舞雩) и вернуться с песней»¹⁸⁷, — начисто исчезла из западной цивилизации. Лунь юй, важнейшая книга конфуцианства, начинает свою первую фразу выражением «радости жизни»: «Когда друг приходит издалека — разве это не счастье?» Конфуций подытоживает: «Знающий не сравнится с любящим, любящий не сравнится с находящим в этом радость»¹⁸⁸ — и «ставит умение радоваться жизни выше знания».

Склонность заменить радость жизни страстью к долгу заметна в средневековом христианстве и в метафизике Нового времени на Западе. Но корень этой склонности — в греческой цивилизации, в проявленном после Сократа. Сократ, изображённый Платоном, «раздражает и доводит до негодования». Логика стройна, выражение величаво и изящно, но, как сказал Вольтер, когда приходишь в себя «при первом крике петуха, когда рассеиваются призраки», находишь множество нелепых софизмов. В Апологии Сократа Платон рисует трогательную смерть Сократа. Но если убрать красивые фразы и странные обороты, которых остерегались и которые отвергали все мудрецы Китая во главе с Лао-цзы и Конфуцием, и оставить лишь суть, философию Платона о смерти и жизни можно выразить так: «Смерть — либо лишь долгий сон, либо переход в иную жизнь. Поэтому и долгий сон — хорошо, и уйти в иную жизнь, чтобы встретить прибывших прежде нас мудрецов былого и продолжать с ними приятные беседы, — тоже хорошо. Значит, никто не знает, что лучше — жизнь или смерть». Примерно так. Какой чудовищный софизм!

Куда же девалась радость жизни? Если Сократ считал смерть чем-то столь приятным или благим, разве не должен он был оставаться равнодушным или даже быть благодарным, когда его убивают? И действительно, Сократ, по-видимому, принял смерть спокойно. Когда его жена Ксантиппа сокрушалась: «Умереть так несправедливо!», Сократ, говорят, возразил ей — или утешил её: «А ты бы хотела, чтобы меня казнили справедливо?» Платон ничего не говорит о радости жизни и никак не учитывает печали утраты её в смерти.

Даже в досократическом греческом мифе о Сизифе забыта привязанность Сизифа к радости жизни, столь сильная, что он обманул самого Аида, царя подземного мира; в западной цивилизации как образ героя почитают лишь образ Сизифа, бросившего вызов судьбе, обрекающей его катить свой камень. Сократ, быть может, — несгибаемый человек, основавший оптимизм, согласно которому человеку возможен безграничный прогресс. Но если прогресс лишь вымысел, он, быть может, и софист, уничтоживший во имя прогресса «инстинктивную радость жизни». Утверждая, что ценно лишь знание, а всё прочее, включая радость жизни, ценности не имеет, Платон передал западной цивилизации философию, ставящую метафизический долг превыше всего.

Радость, которую Восток испытывает от жизни, происходит из учения о природе человека, совершенно отличного от упоения, которое дают поклонение религиозному абсолюту и подчинение метафизическому абсолюту. Восточное учение о природе человека исходит из признания единства инстинкта и духа; западное — из презрения к инстинкту и признания превосходства духа. Эти учения о природе человека становятся отправными точками натурализма и сверхъестественности. Разрушать равновесие или гармонию инстинкта и духа и утверждать превосходство духа — это и становится основой проявленного. И это согласуется со сверхъестественным. Вольтер, боровшийся с суевериями и догмами, прикрывавшимися именем религии, считал, что проявленные свойства Бога создали люди Запада, потому что нуждались в них, и что Бог никак не мог открыть или повелеть их людям.

По Вольтеру, люди Запада искажают свойства Бога ради собственных нужд, пользуются ими как вздумается и даже заставляют Бога творить чудеса, чтобы убеждать других. Заставлять Бога, сотворившего всё и установившего его порядок, самого нарушать этот порядок ради чудес — разве это не величайшее кощунство?

Зачем Богу творить чудеса? Если бы он делал это, чтобы исполнить свои замыслы относительно нескольких людей, Бог говорил бы так: я не смог исполнить часть своих замыслов ни сотворением вселенной, ни всем порядком, который я установил во вселенной, ни своими вечными законами; поэтому мне нужно изменить часть своих вечных законов и своих мыслей, чтобы исполнить то, чего мои законы и мысли сделать не смогли. Такие слова показывают не могущество Бога, а его бессилие и немыслимое противоречие. Поэтому осмеливаться воображать, что Бог творит чудеса, — значит совершать святотатство (если бы человек мог оскорбить Бога). Это всё равно что сказать Богу: «Вы существо слабое и непоследовательное». Поэтому верить в чудеса — глупость и непочтительность к Богу.¹⁸⁹

Гегель, стремясь оправдать эти чудеса, излагает в своей знаменитой философии истории нелепое утверждение: «чудо — нечто вполне относительное, и явления, которые показывает магнит, тоже принадлежат к чудесам».¹⁹⁰ Бог, творящий чудеса, может быть лишь существом, отделённым от природы, противостоящим ей или её превосходящим. А человек, созданный по его образу, отождествляя себя с этим Богом, проходит через процесс, в котором и сам оказывается оторванным от природы и превращённым в сверхъестественное существо. Как утверждала философия Спинозы, Бога в конце концов неизбежно приходится отождествить с природой.

«Познай самого себя» (know thyself) — изречение, которое ввёл в моду Сократ, — призывает обратить взгляд к своему внутреннему миру; благодаря метафизической позиции Платона и Аристотеля оно превратилось в утверждение, что можно познать собственную сущность. Позиция, согласно которой можно постичь истину и познать абсолютное, — сама сердцевина проявленного. Эта позиция проявленного ясно видна в Сократе, каким его изображает Платон.

Вот почему Лессинг, самый искренний из теоретиков, осмелился сказать, что дорожит поиском истины больше, чем самой истиной. Этими словами он изумил и рассердил всех педантов, но раскрыл глубокую тайну науки. Рядом с этим редким признанием предельной откровенности стоит глубоко укоренённая иллюзия, впервые появляющаяся у Сократа: непоколебимая убеждённость в том, что способности духа на основе причинности могут достичь самых корней человеческого существования и не только познать их, но и исправить. Эта возвышенная метафизическая иллюзия пристаёт к науке как инстинкт и непрестанно ведёт её, пока та не превратится в искусство. В этом и состоит цель этого механизма.¹⁹¹

Но если связать изречение «познай самого себя» с метафизикой, оно ведёт к выводу, абсолютно утверждающему истину, которую человек сам открыл. Позиция, утверждающая, будто можно познать и будто открыта непознаваемая сущность, ведёт к проявленному — сущности богословия и метафизики. Но никто, кроме Бога, не знает собственной сущности. Так утверждает Вольтер:

Было бы прекрасно увидеть свою душу. «Познай самого себя» — превосходное наставление, но исполнить его дано одному Богу: кто, кроме него, может познать свою сущность? Мы называем душой то, что одушевляет. Благодаря пределам нашего разумения мы почти ничего больше об этом не знаем. Три четверти рода человеческого этим довольствуются и больше не смущаются тем, что они мыслящие существа. Другая четверть пытается это узнать. Но никто этого не нашёл и никто не найдёт.¹⁹²

Немецкий философ Теодор Лессинг (Theodor Lessing, 1872–1933) говорил о человеке этой европейской цивилизации, что он — «разновидность плотоядной обезьяны, постепенно впавшей в манию величия по поводу того, что она называет своим духом». ¹⁹³ В европейской цивилизации, подавленной этим духовным началом, аполлоническим, если воспользоваться словом Ницше, лишь цельный человек (全人), постигавший целое, такой как Гёте, мог воскликнуть: «Разве сердце природы — не сердце человека?»¹⁹⁴

У Homo sapiens, помимо физиологических потребностей и желаний, которые есть у всех других видов, есть особо развитые потребности и желания культурной и общественной жизни. Это свойство человека. Слова о том, что человек — общественное животное (social animal), обозначают именно эту черту. Но это выражение требует особого внимания. Человек — «общественное животное», а не «общественное» животное и не общественное «животное».

Явление «всеобщности способностей духа» как метафизика поддерживало отношения взаимодополнения с западной наукой, служа ей теорией и основой. Но когда западная наука, утверждавшая абсолютное, то есть классическая физика проявленного, оказалась охвачена современной физикой непроявленного, философии, на которые две тысячи лет опирались богословие и метафизика, — геометрия Евклида и механика Ньютона — упёрлись в свои пределы. Эйнштейн говорит, что научная истина, в которую люди Запада верили, как в Бога, не может быть абсолютной и что верить в абсолютность открытого человеком — иллюзия.

Понятие «истинного» не подходит к высказываниям чистой геометрии, ибо словом «истинный» мы в конечном счёте всегда обозначаем соответствие «реальному» объекту; геометрия же занимается не отношением своих понятий к объектам опыта, а лишь логической связью этих понятий между собой.¹⁹⁵

Но, несмотря на это решающее развитие, вызвавшее смену парадигмы в науке, западная философия так и не освободилась от исторической склонности почитать Бога и дух. Как метафизика Нового времени продолжила средневековое богословие, так протестантизм продолжил католичество. Лютер унаследовал и восстановил историческую традицию христианства.

Лютер, этот роковой монах, восстановил церковь. Но, что гораздо хуже, он восстановил христианство как раз в тот момент, когда оно должно было исчезнуть.¹⁹⁶

Западная цивилизация не выходит так из рамок проявленного из-за своей традиции. Западная цивилизация, которая со времён Сократа 2500 лет держалась вдали от непроявленного и погружалась лишь в проявленное, с большим трудом освобождается от традиций проявленного — религии, метафизики и идеологии. Их проявленное как раз разрушило равновесие духа и инстинкта и сделало течение, ценящее один лишь дух, главным элементом западной цивилизации.

Лишь в Новое время люди Запада смогли осознать разрушение равновесия духа и инстинкта и недостатки метафизики, почитающей дух. Особенно ясно философия Ницше выражает несогласие с сосредоточенной на духе философией Сократа и с метафизикой. Немецкий философ Хайдеггер, указывая, что западная цивилизация — цивилизация, сосредоточенная на духе, подчеркнул необходимость сосредоточиться на «самом бытии, по ту сторону духа». С точки зрения природы человека само бытие человека включает и инстинкт, и дух. Хайдеггер остро указал на пристрастность истории западной мысли, сосредоточенной на духе. Философия, стремящаяся сосредоточиться не на духе, а на всём человеческом бытии, включая инстинкт, одного корня с восточной философской системой, связывающей дух и инстинкт.

Хайдеггер критиковал философию Платона за склонность к способностям духа. Он видел беду в метафизике, восходящей к Платону, Аристотелю и другим, и считал её причиной того, что западная цивилизация начала искажать истину. Поскольку это искажение западной цивилизации продолжается от греческой древности через средневековую религию до Нового и Новейшего времени, он считал, что в конечном счёте нужно в корне пересмотреть всю западную философскую традицию. Учение Платона об идеях в итоге подчинило бытие идеям и сделало его метафизическим; а этот философский взгляд, объединившись с богооткровенной религией, вёл западную цивилизацию более двух тысяч лет. Особенно в XX веке, когда метафизика была доведена до предела, одно время миром владели идеологии, склонные к духу или к противостоящему духу инстинкту. Первой, склонной к духу, был коммунизм; второй, следовавшей инстинкту, — фашизм. Идеологии XX века взяли за правило разрушать сам человеческий характер, который представляет этика, ради осуществления неосуществимых идеалов.

Указывая на западную философию, сосредоточенную на духе, Хайдеггер считал, что она утратила не человеческий дух, а мышление бытия, то есть способность видеть человека в его целостности. Он видел в положении Декарта «мыслю, следовательно, существую» отправную точку метафизического, сосредоточенного на духе мышления, которое Запад начал заново в Новое время. Согласно его философии, для человека, сосредоточенного на «самом бытии, по ту сторону духа», следовало бы сказать: «Я существую, следовательно, мыслю». Хайдеггер утверждал, что в сравнительной философии духа и бытия нужно заново учиться способу мышления, сосредоточенному на бытии. Он критиковал западный рационализм как мышление, забывшее о бытии.

В культурном плане греческая культура утратила проницательность и погибла прежде всего потому, что, как показывает пример Сократа, довела дух до предела. Довести дух до предела — значит разрушить гармонию и равновесие между духом и инстинктом, то есть разрушить проницательность. Как причиной падения Афин было то, что они отвергли предсмертный завет Перикла, советовавшего умеренность, и пустились в безрассудную Сицилийскую экспедицию, так причина разрушения греческого равновесия в том, что нарушили мудрость, начертанную на фронтоне храма в Дельфах и предписывавшую середину, и вступили на путь всеобщности способностей духа. Виновником этого следует считать Сократа.

Сократ и его преемники, неустанно продолжая рассуждения диалектикой знания, превратили высочайшее нравственное милосердие, самоотверженность, героизм и постоянство сердца (恒心), столь труднодостижимые и называвшиеся аполлоническими греками серединой, в нечто такое, чему будто бы можно научить.¹⁹⁷

Конфуций сказал: «Как велика сила срединности! Но редко люди долго её держатся».¹⁹⁸ Восточная цивилизация, державшаяся вдали от богословия и метафизики, сумела сохранить середину. Христианское богословие и греческая метафизика, развитая Платоном и Аристотелем, более двух тысяч лет побуждали людей Запада утверждать, будто можно познать непознаваемую сущность человека или природы. Эта метафизическая склонность обладала огромной силой, пока Запад действовал в «открытом мире», покоряя мир почти четыреста пятьдесят лет, с XVI века до середины XX, — в эпоху, которую мы называем атлантической. Но с завершением покорения мира и концом открытого мира подходит к концу и роль метафизики.

Явление, происходящее одновременно со всеобщностью явлений духа, — приверженность причинности. Восточная цивилизация, отстаивающая учение о переменах, отрицает причинность; на Западе же причинность — незаменимый краеугольный камень идеи прогресса, оправдывающей всеобщность явлений духа. Процветает философия, согласно которой человек постепенно движется вперёд к абсолютной истине. Причинность, получившая твёрдое выражение у Платона и Аристотеля, после Возрождения мощно возродилась у Лейбница и помогала поддерживать жизнь культуры прогресса. И, как видно на примере теории эволюции Дарвина, она помогла Дарвину отстаивать «постепенную» эволюцию. Вольтер остро критикует эту вымышленность западной культуры.

Когда я впервые прочёл Платона, я был очень тронут, увидев все существа, расставленные по ступеням, от легчайшего атома до Высшего существа. Но, присмотревшись, я увидел, что этот огромный призрак рассеивается, как некогда все привидения исчезали при первом крике петуха.¹⁹⁹

Перикл, которого можно назвать последним греком, потому что в клонившемся к упадку греческом обществе он не только понимал середину, но и воплощал её, возвращал афинян на путь середины всякий раз, когда они вступали на путь крайностей.

Когда афиняне не ко времени становились надменными и дерзкими, Перикл их устрашал; когда они без причины боялись, он возвращал им уверенность.²⁰⁰

В ту самую эпоху, когда исчезали и дельфийское изречение, представляющее мудрость, и середина Перикла, то есть когда Афины клонились к упадку, Платон и Аристотель распространили философский мир проявленного, которому предстояло около двух тысяч лет оказывать на Запад подавляющее влияние; и этот философский мир стал вести западную цивилизацию. Он изменялся, принимая формы средневекового богословия и метафизики Нового времени.

Не стали ли греки в эпоху своей слабости и упадка оптимистами, поверхностными риторами, ищущими логики, желающими рационально истолковать мир? Иначе говоря, не стали ли они более «безмятежными» и более «научными»? Вопреки всем современным идеям и всем демократическим предрассудкам, кто знает, не являются ли оптимизм и его современная форма — победа демократии — признаками ослабления, старости и физиологической усталости?²⁰¹

Даже наука, сделавшая особенно за последние столетия поразительные успехи, теперь, когда завершается открытый мир, вооружённый проявленным, уже не может, вопреки тому, во что так верили люди Запада, наверняка подарить человеку светлое будущее. Какова сущность науки и какое влияние она окажет на будущее человечества?

А сама наука, наша наука, — что, в сущности, означает всякая наука, рассматриваемая как симптом жизни? Куда идёт наука и, хуже того, откуда она идёт? Не есть ли научный дух лишь страх перед пессимизмом и бегство от него? Тонкая защита от истины? Говоря нравственно, нечто вроде трусости и лжи? А говоря безнравственно — хитрость? О Сократ, Сократ, не в этом ли была твоя тайна? О таинственный ироник, не в этом ли была твоя ирония?²⁰²

Большинство западных философов доводят свои вопросы до конца и, когда им кажется, что они что-то открыли, выставляют это как абсолютное. Проявленное и философия прогресса связаны. Только так «прогресс» продолжает оправдываться в открытом обществе. Но если «абсолютная истина» на деле находится вне досягаемости человеческой руки, то, быть может, как сказал Лессинг, человеку нужно «ставить поиск истины выше самой истины». Если таково человеческое положение, то, как сказал Конфуций, «говорить, что знаешь, когда знаешь, и говорить, что не знаешь, когда не знаешь», — вот предел знания, доступного человеку. Если принять даосскую философию, согласно которой «жизнь имеет предел, а знание предела не имеет», можно считать, что выбор способностей духа западной цивилизацией, отстаивающей метафизику, упирается в свои пределы и в конце концов ведёт к упадку.

3) Падение цивилизации почитания духа: идеология как сговор духа и науки

Западная мысль почитания духа, бесконечно мчавшаяся вперёд, в XX веке вступила на путь упадка. Дух, вооружённый «рационализмом», вступил в сговор с «научным» социальным дарвинизмом и породил эпоху идеологий. Но идеология, основанная на ошибочном учении о природе человека, повела мир западной мысли к гибели. На Западе осуществился сговор духа и науки. Дух не может действовать отдельно от инстинкта, но западный рационализм ошибочно счёл это возможным, и непроверенная мысль — постепеннистская теория борьбы социального дарвинизма — распространилась в западном мире XX века как наука. Сущность идеологии — соединение отделённого духа и мнимой науки.

Дарвин отстаивал теорию эволюции, согласно которой человек не есть плод особого творения Бога, но был убеждён, что сотворение природы, включая первые формы жизни, — дело Бога. Так Дарвин утверждал, что его религиозные убеждения и теория эволюции могут идти рука об руку, и объяснял, что его вера в Бога не изменилась:

Есть подлинное величие в этом взгляде на жизнь с её различными силами, первоначально вдохнутыми Творцом в немногие формы или даже в одну. И пока наша планета, подчиняясь неизменному закону тяготения, продолжает вращаться по своей орбите, из столь простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное множество прекраснейших и изумительнейших форм.²⁰³

Теория эволюции Дарвина в конечном счёте стала соединением «божественного творения и природной эволюции». Это не строго натуралистическая теория эволюции, а теория, в которой сосуществуют божественное творение и эволюция природы. Как и многие западные мыслители, включая деистов эпохи Просвещения, они не смогли полностью превратить западную мысль в натурализм и избрали путь сосуществования Бога и природы. И Дарвин дал великую идею, но его философская система без изменений унаследовала западную философскую мысль. Настолько сильно ещё действовали в их мысли склонность к проявленному греко-римской древности и радикальное проявленное средневековой религии.

Социальный дарвинизм: «природа не делает скачков», «война всех против всех»

Социальный дарвинизм (Social Darwinism) вышел из дарвинизма (Darwinism), но, вопреки ожиданиям Дарвина, сыграл решающую роль в открытии эпохи идеологий. Дарвинизм утверждает, что человек и живые существа земли созданы не каждый по отдельности Богом, а произведены эволюцией внутри природы. Это революционная теория, разрушающая креационизм — сердцевину догмы богооткровенной религии. Теория эволюции Дарвина была опубликована в 1859 году.

Беда не в самой теории эволюции Дарвина, а в выросшем из неё социальном дарвинизме. Социальный дарвинизм сыграл «научную» роль, породив сговор философии и науки, необходимый для того, чтобы довести силу духа до предела. Если принять мысль, что «великое открытие — заслуга открывателя, а заключённые в нём беды — беды его времени», теория эволюции — великий труд Дарвина. Но то, что Дарвин без изменений использовал в своей теории эволюции учение о борьбе и постепенность, глубоко укоренённые в западной мысли, было ошибкой из ошибок.

Теория эволюции была создана внутри западной системы мышления. Поэтому положения, которые в философской системе Запада Нового времени все считали самоочевидными научными истинами, послужили механизмом для объяснения теории эволюции Дарвина. Эти положения, соединившись с цивилизацией почитания духа, охватившей тогда западную философию, породили социальный дарвинизм. Механизмов два: «природа не делает скачков» (Natura non facit saltum, Nature does not make leaps) и «война всех против всех» (Bellum omnium contra omnes, War of all against all). Многие мыслители того времени любили пользоваться латинскими формулами, чтобы придать своим положениям больше веса.

Социальный дарвинизм родился из ошибочного убеждения, что теория эволюции Дарвина вызовет в человеческой истории постепенную и борющуюся эволюцию.²⁰⁴ Сердцевина этой теории — понятия «природа не делает скачков» и «война всех против всех». Так она погрузила человеческие дела Запада в эпоху идеологий.

Основатель социального эволюционизма Спенсер (1820–1903) утверждал, что выживание наиболее приспособленных и естественный отбор без изменений применимы к человеческому обществу. Поскольку общество, как и природа, развивается через конкуренцию, он выводил отсюда мысль, что «искусственно помогать неспособным — значит тормозить развитие общества».

Идеологии, вобравшие эти положения, деятельно использовали социальный дарвинизм для оправдания неравенства, расизма и империализма. В частности, мысль, что природа человека может «эволюционировать», сделала возможной политику, уничтожавшую всякую этику и всякий гуманизм. Постепенность и учение о борьбе социального дарвинизма использовались как «наука» в коммунизме, нацизме, расизме и евгенике. Пользуясь выживанием наиболее приспособленных и естественным отбором как заменителями постепенности и борьбы, они стремились расширить свою научность. Этот социальный дарвинизм после страшных ошибок XX века оказался ошибочной мыслью. Ведь он противоречит природе человека. Теперь он отброшен.

Философия постепенности и борьбы была предвещена уже в истоках теории эволюции Дарвина. Дарвин без изменений перенёс в свою теорию западную философию, согласно которой всякая перемена происходит «постепенно»: «природа не делает скачков». Это изречение было краеугольным камнем мышления западной философии и науки XIX века. С ним связано понятие «учения о борьбе»: «война всех против всех». Это понятие вместе с постепенностью — сердцевина теории эволюции Дарвина. Дарвин выразил его как выживание наиболее приспособленных (Survival of the fittest). Постепенность и учение о борьбе, главная философия теории Дарвина, породили много бед. Теория эволюции Дарвина в конце концов выродилась в социальный дарвинизм и способствовала созданию жестокой и беспощадной «эпохи идеологий» (the Age of Ideology), когда считалось дозволенным нарушать человеческую этику ради осуществления утопии.

Однако некоторые мыслители выражали несогласие с тем, чтобы так, без изменений, использовать в теории эволюции модные тогда постепенность и учение о борьбе. Гексли, вставший на защиту теории Дарвина, ещё до выхода Происхождения видов написал Дарвину письмо, указывая на беду использования постепенности в его теории без оговорок.

Я готов, если понадобится, взойти на костёр, защищая вашу теорию. Я точу когти и клюв, готовясь защищать эволюцию. Но вы сами взвалили на себя ненужную трудность, приняв без всяких оговорок правило «Natura non facit saltum». ²⁰⁵

Однако постепенный характер теории эволюции Дарвина — мощное течение, лежащее в основе западной культуры. Теория эволюции Ламарка, «теория упражнения и неупражнения органов», которую Дарвин приводит в Происхождении видов, тоже имела постепенный характер. Формула «природа не делает скачков», которую Дарвин любил повторять, чтобы подчеркнуть постепенность эволюции, в свою очередь была понятием, широко принятым учёными и философами. Сам Дарвин подчёркивает это в Происхождении видов:

Поскольку естественный отбор действует лишь накоплением незначительных, последовательных, благоприятных изменений, он не может производить значительных или внезапных изменений; он может действовать лишь медленными и короткими шагами. Поэтому правило «Natura non facit saltum», которое каждое новое приобретение наших знаний стремится подтвердить, находит объяснение в этой теории. ²⁰⁶

Лейбниц, которому приписывают распространение формулы «природа не делает скачков», пишет в Новых опытах о человеческом разумении:

Ничто не совершается вдруг, и одно из моих важнейших и наиболее проверенных правил гласит, что природа никогда не делает скачков. ²⁰⁷

Из-за постепенности и учения о борьбе сторонники социального дарвинизма считали, что природа человека может эволюционировать — в течение человеческой жизни или из поколения в поколение. Дарвин и другие эволюционисты верили, что человечество не переставало эволюционировать с момента своего появления; Конт, Маркс, Гитлер и другие исходили из этой теории эволюции или испытали её решающее влияние.

Теория естественного отбора Дарвина, согласно которой эволюция происходит постепенно и через борьбу, в естественных науках, быть может, лишь простая ошибка. Но социальный дарвинизм, возникающий, когда теорию Дарвина выносят из области естественных наук и применяют к общественным, — не простая ошибка, а огромная трагедия, как видно в расистской евгенике Гитлера. Записи Дарвина и записи Гитлера обнаруживают поразительное сходство. Гитлер пишет в своей книге Майн кампф:

Это понимание налагает на государство обязанность, согласно вечным и неизменным законам, управляющим вселенной, способствовать лучшим и сильнейшим и подавлять дурных и слабых. ²⁰⁸

Дарвин так завершает раздел об «инстинкте» в главе 8 Происхождения видов:

Наконец, это, может быть, и не логический вывод, но гораздо удовлетворительнее рассматривать все эти инстинкты не как особо дарованные или сотворённые, а как малые следствия одного общего закона, ведущего к прогрессу всех органических существ: размножайтесь, изменяйтесь, пусть сильнейшие живут, а слабейшие умирают. ²⁰⁹

Как фашизм Гитлера сильно опирался на теорию эволюции Дарвина, так и коммунизм стремился верить теории «войны всех против всех», выраженной в дарвинизме, как научной истине и опираться на неё. Маркс проявлял к теории эволюции Дарвина упорный и сильный интерес. Он отправил Энгельсу, своему второму «я», восторженное письмо.

Замечательно, как Дарвин находит у животных и растений разделение труда, конкуренцию, открытие новых рынков, «изобретения» и мальтузианскую «борьбу за существование». Это война всех против всех. ²¹⁰

Маркс, желавший, чтобы его система идей считалась научной, искал в дарвинизме научных доказательств в поддержку своего коммунизма. В письме Лассалю 1861 года Маркс ясно обнаруживает это намерение.

Сочинение Дарвина очень значительно. Оно может служить естественнонаучной основой моей системы мысли и исторически доказывает необходимость классовой борьбы. ²¹¹

Соединение идеологии и социального дарвинизма объясняется прежде всего тем, как Дарвин объяснял борющуюся и постепенную эволюцию. Идеологии стремились сделать дарвинизм «истиной» своей борьбы и своих постепенных перемен. В Происхождении видов Дарвин многократно подчёркивает, что новые виды возникают путём «постепенного и борющегося» естественного отбора (natural selection).

Можно сказать, что естественный отбор ежедневно и ежечасно по всему свету рассматривает каждое изменение, даже самое незначительное: отбрасывает дурное, сохраняет и накапливает всё хорошее. ²¹²

Борющийся характер теории естественного отбора Дарвина, как он сам писал, происходит из идеи, почерпнутой в Опыте о законе народонаселения Мальтуса.

В следующей главе мы рассмотрим «борьбу за существование», неизбежно возникающую между всеми органическими существами мира вследствие их стремления размножаться в геометрической прогрессии. Это учение Мальтуса, приложенное ко всему животному и растительному царству. ²¹³

Эти взгляды Мальтуса и Дарвина можно считать повторением и усилением черты, лежащей в основе западной культуры: видеть выживание как борьбу, как в Государе Макиавелли или Левиафане Гоббса. Макиавелли, оправдывавший любые средства ради выживания и победы без оглядки на мораль (amoral); Гоббс, видевший в «войне всех против всех» естественное состояние;²¹⁴ Мальтус, применивший борьбу за существование к человеческому обществу и миру природы; и Дарвин со своей теорией эволюции — все они стоят в русле западной культуры.

Вопреки мнению большинства натуралистов своего времени, основанному на креационизме, согласно которому «каждый вид был сотворён независимо» и неизменен,²¹⁵ Дарвин отстаивал механическую, линейную и реактивную теорию эволюции, согласно которой виды образовались путём «медленной, незначительной и непрерывной эволюции».²¹⁶ Утверждая, что природа человека эволюционирует каждое мгновение, Дарвин дал различным идейным движениям XIX века миф об эволюции и прогрессе. Социальный дарвинизм, абсолютно способствовавший созданию эпохи идеологий XX века, таким образом прямо испытал влияние теории эволюции Дарвина.

Человек может отбирать — и действительно отбирает — изменения, которые даёт ему природа, и накапливает их, как пожелает. Так он приспосабливает животных и растения к собственной выгоде или удовольствию.²¹⁷

Дарвин предполагал, что это постепенное накопление совершается в природе лишь ради блага живых существ, а у человека — лишь ради его собственной выгоды. Он утверждал, что оно следует закону природы и человека, называемому выживанием наиболее приспособленных.

Человек отбирает лишь ради собственной выгоды; природа отбирает лишь ради блага существа, о котором печётся.²¹⁸

Может ли человек ссылаться на природный принцип выживания наиболее приспособленных? Дарвин считал, что вполне может это доказать. Социальный дарвинизм стал основанием утверждения, что принцип выживания наиболее приспособленных, действующий в эволюции природы, человек может использовать и применять между людьми в человеческом обществе.

Применим ли в природе принцип отбора, который, как мы видели, так могуществен в руках человека? Думаю, мы увидим, что он может действовать в ней весьма успешно.²¹⁹

Так постигать природу человека — прямая противоположность учению о природе человека, основанному на бытии, которое проявилось в богооткровенной религии. Богооткровенная религия считала, что врождённый человеческий характер не меняется. Теория эволюции Дарвина утверждает, что природа человека каждое мгновение проходит процесс эволюции. Она отличается и от восточного учения о природе человека, основанного на переменах. Восток считает, что люди рождаются с одной и той же природой человека, но после рождения характер меняется в пределах врождённой природы. Восточное учение, в котором дух не может выйти за пределы природы, с которой рождаются все люди, но действует внутри этих пределов, коренным образом отличается от учения о природе человека Дарвина и социального дарвинизма.

Постепенность и борьба — черты, незаменимые для прогресса и эволюции. Ими была пропитана западная наука и философия после Возрождения, сложившиеся вокруг детерминизма и причинности и отрицавшие относительность и самостоятельность. И Дарвин их перенял. Дарвин не смог отвергнуть предрассудков, в которые западная философия верила твёрдо как камень: «природа не делает скачков» и «война всех против всех». Поэтому постепенный и борющийся характер теории эволюции Дарвина можно считать не новой теорией, а чем-то присущим западной культуре его времени.

Теория эволюции Дарвина против теории прерывистого равновесия (Punctuated equilibrium)

Теория постепенной эволюции, которую отстаивал Дарвин, — теория, согласно которой всё непрестанно эволюционирует, — постепенно начала колебаться научно. Главная причина в том, что, несмотря на многие усилия, не найдены переходные звенья (missing link), которые подкрепили бы постепенность. Переходные звенья — гипотеза о том, что существуют виды, через которые живое существо должно было пройти в ходе постепенной эволюции, но следов которых не находят. Если эти следы так и не будут найдены, пересмотр теории Дарвина неизбежен. Одна из пересмотренных теорий — «теория прерывистого равновесия» (punctuated equilibrium). Согласно этой теории, опубликованной в 1972 году профессором Гулдом, виды проходят долгие периоды устойчивости, а затем в короткие периоды резко расходятся. За исключением этих моментов, человечество после своей эволюции в Homo sapiens обнаруживает «неэволюционную адаптацию» (non-evolutionary adaptation).

Теория прерывистого равновесия отличается от креационизма, по которому Бог создал человека из глины. Она отличается и от теории Дарвина, согласно которой все живые существа, включая человека, непрестанно постепенно эволюционируют. Но теория неэволюционной адаптации человека хорошо согласуется с учением о переменах, которое подчёркивает цивилизация Дао. Цвет кожи или глаз, форма носа или губ — свойственные каждой расе черты, из которых складывается современное человечество. Западные учёные одно время для удобства делили современное человечество на жёлтую расу (Азия), белую расу (Запад), чёрную расу (Африка), коричневую расу (Индия) и красную расу (Америка), утверждая, что это разные расы. Но сегодня принято, что все они принадлежат к одному виду и что расовые черты лишь изменились: человек не эволюционировал.

Последнее превращение в Homo sapiens произошло, по-видимому, одновременно во многих местах. Из генетического фонда (pool) ранних Homo sapiens гены современного человечества развились во многих точках земли, и разделявшее их современное человечество покрыло землю. Все расы, населяющие сегодня мир, — подвиды (亞種), принадлежащие к одному виду, Homo sapiens. Различия между расами происходят от географической изоляции и приспособления к различиям климата: это лишь различия внутри одного вида (種). ²²⁰

Что означает то, что у нас тело Homo sapiens и «физические черты» обособившейся расы? Физические черты — различия цвета кожи, цвета глаз, формы носа — это процесс эволюции самого тела Homo sapiens? Или в них нужно видеть простые перемены, не связанные с эволюцией, подобно тому как кожа хамелеона меняет цвет в зависимости от среды? Здесь западная цивилизация Бога, основанная на креационизме, вплоть до первой половины XX века стремилась считать физические черты человечества чертами людей, сотворённых разными. В этом не было разницы и после теории эволюции Дарвина в конце XIX века. Иначе говоря, даже признавая, что человек не был сотворён таким, каков он есть, а эволюционировал до нынешнего состояния, его стремились рассматривать как эволюционировавшего в разных людей.

Дарвин и другие эволюционисты верили, что Homo sapiens не переставал эволюционировать с момента своего появления, и такие мыслители, как Конт или Маркс, строили свои философские системы на этом допущении. Но по мере того как отступала идея прогресса, лихорадкой охватившая Запад XIX века, стали меняться и теории эволюции. Изменилась и мысль о том, что человеческое общество непрестанно эволюционирует, по мере того как рушилось утверждение эволюционистов, будто этот биологический вид — человек — непрестанно меняется.

Согласно свидетельствам ископаемых, нет никаких доказательств того, что объём или строение мозга изменились со времени появления Homo sapiens.²²¹

«На рубеже эволюции видов мозг находится в неизменном состоянии от ста до двухсот тысяч лет». ²²² Если мы примем этот взгляд, то есть если Homo sapiens не эволюционирует со времени своего появления, эволюция не может происходить «постепенно», как утверждал Дарвин: нужно считать, что она происходит внезапно, теми «скачками», которые он так старался отрицать. Переходные звенья, о которых он говорил, — не звенья, которые существуют, но не найдены: их должно попросту не быть. Человеческий мозг нужно видеть выросшим не постепенно, а внезапно, скачками, за сравнительно короткое время и с тех пор не изменившимся. Теория эволюции человеческого мозга объясняется так.

Человек эволюционировал не так, что его мозг постепенно рос в каждом поколении: виды с маленьким мозгом прерывисто сменялись видами с большим мозгом.²²³

И действительно, несмотря на деятельные раскопки ископаемых со времён Дарвина, переходные звенья не найдены. Свидетельства геологии и палеонтологии опровергают постепенную эволюцию Дарвина. Приняв эти вещественные доказательства как факты, опубликовали новую теорию эволюции, отличную от постепенности Дарвина, — теорию прерывистого равновесия. Она достаточно новаторская, чтобы опрокинуть все идеологии, основанные на теории эволюции и идее прогресса XIX века. Ведь социальный дарвинизм теряет своё основание.²²⁴

Суть теории прерывистого равновесия объясняется так: виды меняются не постепенно; в масштабе геологического времени они появляются почти мгновенно и существуют миллионы лет, почти не меняясь.²²⁵ Имеющиеся палеонтологические свидетельства показывают две черты: устойчивость существующих видов и внезапное появление новых видов. В изменении и эволюции видов устойчивость существующих видов доказывается почти полным сходством ранних и поздних ископаемых одного вида, а внезапное появление — тем, что новые виды появляются в законченной форме, а не путём накопления мелких изменений.²²⁶ Согласно свидетельствам ископаемых, новые виды появляются внезапно и, исчезая, исчезают внезапно.²²⁷ Эволюция совершается, как правило, в обособленной части, и редко бывает, чтобы вид эволюционировал, медленно и непрерывно меняясь.²²⁸

Зачем непременно связывать теорию отбора с ненужной и, вероятно, ошибочной гипотезой? Известные нам ископаемые не подкрепляют понятия постепенной эволюции. Группа животных вымирает за очень короткий срок, а новые виды всегда появляются внезапно. Ни одно ископаемое свидетельство не показывает промежуточных связующих видов. Переверни все старые камни одной местности — такого ископаемого свидетельства не найдёшь.²²⁹

В теории эволюции Дарвина постепенный характер неотделим от борющегося. Поэтому, раз постепенный характер пересматривается, должен быть пересмотрен и борющийся. Мир животных, каким его представляли Дарвин и его последователи в XIX веке, был жесток: мир, где каждое животное каждую минуту и секунду отдавало борьбе за существование. Мерилом успеха было число выигранных схваток, число покорённых врагов. Но сегодня выясняется, что схватки между животными часто не борьба насмерть, а лишь ритуал, и что симбиоз и сотрудничество составляют для жизни и эволюции не менее важную часть, чем смертельная борьба.²³⁰ Борьба за существование не имеет в эволюции того огромного значения, которое придавал ей Дарвин. Теория прерывистого равновесия отрицает значение борьбы за существование.

Особи одного вида соперничают друг с другом лишь в пределах того размаха изменчивости, с которым они родились при появлении вида. Поэтому борьба за существование между особями, почти не имея эволюционной ценности, мало что значит.²³¹

Сам Дарвин пишет в Происхождении видов, что способ доказать верность его теории естественного отбора тот же, что и способ доказать верность волновой теории света.²³² Но, как известно, с тех пор как Эйнштейн в 1905 году доказал через фотоэффект, что свет обладает и свойствами частицы, общепринято, что свет обладает свойствами и волны, и частицы.²³³ И любопытно, что сам Дарвин признавал, что геологические и палеонтологические факты не подтверждают постепенной эволюции, и писал, что эти факты могут поставить под сомнение его теорию естественного отбора: именно это сегодня и произошло.

Геология, несомненно, не обнаруживает такой тонко градуированной органической цепи; и это, быть может, самое очевидное и самое серьёзное возражение, которое можно выдвинуть против моей теории.²³⁴

Как механика Галилея и Ньютона, свирепствовавшая до XIX века и господствовавшая не только в физике, но и в философии, утратила в XX веке свою абсолютность и была охвачена теорией относительности Эйнштейна, так пришло время, когда и теория эволюции Дарвина должна быть охвачена более широкой теорией эволюции, такой как «прерывистое равновесие», которое отстаивает профессор Гулд. Западная система мысли в одно мгновение утратила не только физические, но и биологические основания. Идея прогресса лишилась опоры и стала воздушным замком.

Но то, что теория эволюции, которую отстаивал Дарвин, опровергнута, разумеется, не означает отрицания открытого им факта эволюции. Научная заслуга Дарвина в том, что он разрушил догму богооткровенной религии о сотворении каждого вида и утвердил как неоспоримый факт, что виды возникли путём эволюции. Дарвин был человеком, обладавшим мужеством и проницательностью, чтобы не поступаться убеждениями даже под насмешками людей, пленённых предрассудками своего времени. Согласно мысли, что достоинства великой мысли принадлежат личности, а недостатки — влиянию эпохи, Дарвин, несомненно, оставил великий труд, показавший, что человек — существо эволюционное. Но так же несомненно, что под влиянием своей эпохи он совершил ошибки своего времени, объясняя факт эволюции.

С теорией эволюции Дарвина больше нельзя отстаивать такой креационизм, по которому каждый цветок был создан особо для соответствующего ему насекомого. В этом смысле теория эволюции противоречит традиционному креационизму. Тут не может быть разногласий. Но нельзя отрицать, что главный вопрос случая остаётся нерешённым. Нет никакой разницы в том, что жизнь развивается в упорядоченной вселенной и что появляются высшие существа — плоды эволюции. Считать, что это произошло случайно, и сегодня считается нелепой иллюзией.²³⁵

В зависимости от толкования теория эволюции Дарвина позволяет человеку устранить Бога, сесть на место трансцендентного и господствовать над природой. В этом смысле Дарвин мог оставаться христианином. И действительно, сам Дарвин говорит: «Я не вижу никаких веских причин, почему бы взгляды, изложенные в этой книге, должны были оскорблять чьи-либо религиозные чувства». ²³⁶ В этом смысле иудео-христианский креационизм и теория Дарвина совпадают в отношении к вопросу об отношении человека и природы: человек — существо, способное господствовать над природой. Это прямо противоположно восточному понятию Дао, согласно которому человек — порождение природы и должен ей следовать.

Кроме греческой культуры, западная цивилизация никогда не объемлела и не гармонизировала одновременно судьбу и свободу. В общих чертах, до Средневековья основной признавалась судьба, а после Возрождения — свобода. А в XIX веке, когда иудео-христианский Бог был заменён духом, и свобода стала роком. У тех, кто пренебрегает понятием середины и насмехается над ним, не было культурной основы, чтобы постичь смысл подлинной свободы — «свободы внутри судьбы». Дарвин, весьма далёкий от понимания понятия середины, которым обладали китайцы и древние греки, относится к нему холодно-насмешливо.

Скотоводы не восхищаются и никогда не станут восхищаться средним типом: они любят крайности.²³⁷

Дарвин утверждал как неизменный закон природы, что особи или виды, не продвигающиеся к совершенству, отстают, терпят поражение и сами себя губят:

И так как естественный отбор действует лишь через благо и ради блага каждого существа, все телесные и душевные качества будут стремиться к совершенствованию.²³⁸

Но если особи и виды не эволюционируют, а изменяются, то беспощадное насилие и коварство, которые лихорадочные и легкомысленные умы пускают в ход ради ложной эволюции и ложного прогресса, оправдать нельзя. Основные понятия разделения и борьбы, присущие западной цивилизации, — оборотная и лицевая стороны западных идей эволюции и прогресса. Дарвинизм — течение западной философии XX века, рождённое мыслью, что биологическая эволюция человека непрестанно продолжается. Но с исчезновением антропоцентрических идеологий XX века в XXI веке не осталось мыслителей, проектирующих общественные науки на основе биологической эволюции человека.

4) Идеологии XX века: антиэтичный антропоцентризм (人間主義)

Западная философия после всеобщности духа в древности и абсолютизации духа в Новое время пришла наконец к антропоцентризму (人間主義, anthropocentrism) духа Новейшего времени. Таков ход истории западной философии. Антропоцентризм совершенно отличен от гуманизма (humanism, 人本主義).²³⁹ В толковании человеческих отношений гуманизм — мысль, противоположная метафизике или теоцентризму. Это главная мысль восточной философии, которой держатся даосизм и конфуцианство. В истории западной философии Запад узнал гуманизм, когда, пережив тысячу лет тёмных веков Средневековья, вступил в эпоху Возрождения. Это имя, данное его возвращению — впервые с тех пор, как в IV веке богооткровенная религия стала государственной религией Рима, — к гуманизму греческой древности. В отличие от гуманизма, антропоцентризм утверждает, что метафизическая или теоцентрическая мысль, опирающаяся на силу человеческого духа, может превзойти человеческие отношения: это философия, согласно которой «истина» может превзойти человеческие отношения. Это система, основанная на типично западном проявленном. Ведь если, согласно непроявленному, человек не может выразить истину, то такая истина не может превзойти человеческие отношения.

Помимо догм проявленного, на Западе есть, как ни удивительно, мыслители, которые во имя науки развивают философии, противные этике. К ним принадлежит Герберт Спенсер (1820–1903). Прочитав Происхождение видов Дарвина, он применил понятие естественного отбора к обществу и развил социальный дарвинизм (Social Darwinism). Он впервые употребил выражение «выживание наиболее приспособленных» (Survival of the fittest) в книге 1864 года Основания биологии (Principles of Biology). Это положение опирается на постепенность и учение о борьбе теории Дарвина. В книге 1859 года Происхождение видов (On the Origin of Species) Дарвин объяснял «общий закон, ведущий к прогрессу всех органических существ: размножайтесь, изменяйтесь, пусть сильнейшие живут, а слабейшие умирают». Мыслителем, перенёсшим его на общество, был Спенсер. Спенсер развивал довод, что «общество, как и природа, развивается через конкуренцию», и потому считал, что «искусственно помогать неспособным — значит тормозить развитие общества». Спенсер отстаивал антиэтичную философскую систему, которая немыслима в восточной философии. Конфуцианство отстаивает этику, согласно которой «ведущий (цзюньцзы, 君子) помогает нуждающимся и не умножает богатства богатых» (Лунь юй, 6:4). Философия сильного Спенсера оказала большое влияние на оправдание капитализма laissez-faire и империализма. Западные империалисты встретили её с распростёртыми объятиями. Коммунистическая и фашистская идеологии тоже деятельно ею пользовались.

Маркс верил, что природа человека может меняться в зависимости от среды, прежде всего от экономических факторов. Дарвин утверждал в своей теории эволюции, что «естественный отбор ежедневно и ежечасно по всему свету рассматривает каждое изменение, даже самое незначительное: отбрасывает дурное, сохраняет и накапливает всё хорошее». Маркс исходил из гипотезы, что природа человека меняется естественным отбором. Если бы Маркс, подобно восточной цивилизации, верил в существование неизменной природы человека, он не мечтал бы о неосуществимой утопии. Не мог бы он и оправдывать применение насилия ради осуществления «общества, где каждый работает по способностям и получает по потребностям», или «общества, где условия развития личности тождественны условиям развития всего общества». Коммунистическая теория, стремившаяся построить утопию на основе социального дарвинизма, не могла не потерпеть неудачу, потому что искажала природу человека. И ради этого она оправдывала диктатуру и стремилась превзойти этику. О коммунистической теории можно судить по-разному. Но, предав нынешнюю этику ради будущей утопии, которая никогда не осуществится, коммунизм стал жестокой и нелепой иронией философии, заслуживающей осуждения.

Между тем один из важных элементов наследственности — атавизм (隔世遺傳). Как правило, признаки родителей прямо проявляются у детей, но бывает, что они не проявляются у родителей и, перескочив через поколение, появляются у внуков. По-английски употребляют слово atavism, понятие более широкое, чем пропуск поколения: оно обозначает повторное появление у потомка исчезнувшего в ходе эволюции признака предков. Повторное появление признаков предков касается не только двух поколений, но и более широкого круга предков. То, что ныне неспособный человек может иметь в следующем поколении или среди потомков очень способного ребёнка, — тайна наследственности. Верно и обратное. Это закон наследственности, обезвреживающий постепенность и учение о борьбе. Искусственно помогать неспособным — часть инстинкта самосохранения человеческого общества. Этика отражает эту ценность. Постепенность и учение о борьбе, механизмы теории эволюции Дарвина XIX века, были пересмотрены в теории эволюции профессора Гулда — «прерывистом равновесии» — в конце XX века и утратили уместность.

Все идеологии, притязающие на абсолютную истину, такие как коммунизм или фашизм, — вымысел. Ведь они выдвигают цели, неосуществимые с точки зрения природы человека. И ради осуществления этих вымышленных идеалов они принуждают жертвовать тем, от чего человек не может отказаться, — например, этикой. И другие идеологии — не выражение объективной истины, а повествования, психологически выстроенные по общественным потребностям своего времени. Свобода, равенство, братство — великие идеи, но, поскольку их область применения меняется с обстоятельствами, они не могут быть объективными истинами. Так же социализм, национализм, либерализм и другие притязают на всеобщую истину, но при психологическом анализе в конечном счёте служат защите интересов и власти определённых групп. Суть — инстинкт самосохранения.

Антропоцентризм, своеобразная форма западной цивилизации, не родился просто из выдумки нескольких мыслителей. Он сложился через деизм, рождённый западным Просвещением, доведя роль духа до предела и соединившись с «наукой». Поскольку роль духа непрестанно расширялась, в антропоцентризме дух стал занимать место всего человека. Так Запад в XX веке вступил в эпоху крайней борьбы за покорение мира разнообразными идеологиями, придуманными человеком.

Гуманизм — философская система, совершенно отличная от антропоцентризма. Слово «гуманизм», противоположное теоцентризму (Theocentrism), часто употребляют в том смысле, что Возрождение, освободившись от религиозного взгляда, искало природу человека. А поскольку философия, которую представляет Возрождение, близка к гуманизму, гуманистическое учение того времени тоже называют гуманизмом. Основную философию конфуцианства тоже часто называют гуманизмом. Гуманизм западного Возрождения и конфуцианский гуманизм, конечно, похожи тем, что противостоят теоцентризму, но они показывают различие Востока и Запада. В гуманистической мысли Запад подчёркивал свободу и рациональность личности, а конфуцианство ценит нравственную ответственность и общественную гармонию. Иначе говоря, они показывают различие между западным индивидуализмом и восточным релятивизмом отношений.

Антропоцентризм — взгляд, ставящий человека в центр мира: философская позиция, ставящая положение человека выше природы или других существ (порой включая Бога). Иначе говоря, это мысль о том, что человек — центр всего. Антропоцентризм — философская система, совершенно отличная от гуманизма. Сущностное различие видно прежде всего в вопросах этики. Гуманизм яснее всего проявляется в восточной цивилизации или в западном Возрождении: речь идёт о том, чтобы строить человеческое общество вокруг природы человека, а не вокруг религии. Антропоцентризм же не признаёт предела, состоящего в том, что человеческий дух связан с инстинктом. Он хочет видеть в нём бесконечную возможность. Поэтому он ставит идеал и считает законными все средства для его достижения, так что стремится преступить основную человеческую этику. Упор на роль духа означает, что дух как «источник света» управляет даже этикой. Это равносильно отказу от мысли, что этика происходит из инстинкта.

Главное в том, что антропоцентризм опирается на проявленное — на мысль, что человек может постичь абсолютную истину. Антропоцентризм — свобода без меры, не признающая данной ему судьбы. Он означает, что человек, порождение природы, без всяких пределов пользуется тем, что даёт ему природа, и может обращаться с природой как вздумается, ставя себя в центр. Тогда человек начинает пренебрегать инстинктом, привязывающим его к пище, одежде и жилищу, и впадает в манию величия, воображая себя существом, живущим одним новым мозгом без старого. Тогда, как сказал Лессинг, «человек становится обезьяной, впавшей в манию величия в оценке собственных способностей». Это значит впасть в иллюзию, будто человеческий дух может заменить Бога, и в иллюзию, будто человек может объяснить Дао, путь природы, и пользоваться им как вздумается. Это философское объяснение антропоцентризма — важный элемент сравнения цивилизаций Востока и Запада, потому что оно показывает сторону истории цивилизаций, родившуюся на Западе и отвергнутую на Востоке.

По мере того как западная цивилизация через деизм эпохи Просвещения всё глубже погружалась в метафизику, она двигалась к абсолютизации духа. Этот период мы называем эпохой идеологий. Переоценив силу духа, человек впал в состояние мании величия, при котором человеческий дух может делать всё, что в теизме делает Бог. Если рассмотреть эту беду с точки зрения природы человека, видно, что в абсолютизации духа есть сущностная беда. То, что новый мозг приобрёл некоторую способность управлять человеческими инстинктами и чувствами, означает, что человек настолько же «освободился» (emancipate) от животного инстинкта. Но нужно обратить внимание на характер этого освобождения. Новый мозг может регулировать часть действий животного инстинкта, но на этом всё. У человека есть предел: он не может ни породить, ни уничтожить животный инстинкт. Поэтому чистое метафизическое знание, оторванное от инстинкта, то есть знание, опирающееся лишь на силу духа, невозможно.

Рационализм Декарта, в котором дух хочет занять место человека, через Беркли, Канта, Фихте, Гегеля и других стал главным течением западной философии. Но это почитание духа западной философией в конце концов пришло к «состоянию безумия» — к антропоцентризму, согласно которому сверхчеловеческие люди создают новый мир.

Философия Нового времени начинается с Декарта. Декарт твёрдо верил в собственную мысль и своё существование и считал, что из них нужно выводить внешний мир. Эта позиция всё расширялась и через Беркли и Канта дошла до Фихте, верившего, что всё есть лишь выражение «я». Это, одним словом, безумие. Последующая философия непрестанно пыталась убежать от этой крайней позиции к здравому смыслу повседневной жизни.²⁴⁰

Эпоха идеологий, провозглашавшая антропоцентризм, стала в конце концов конечной станцией почитания духа в западной цивилизации. Главную роль в ней сыграл социальный дарвинизм. Эта книга рассматривает лишь Сократа, отправную точку философии почитания духа, и эпоху идеологий, её конечную станцию. Рассматривая эпоху идеологий, особенно важно рассмотреть сердцевину социального дарвинизма, сделавшего её возможной. Дело в том, что социальный дарвинизм служил разнообразным идеологиям для оправдания империализма, расизма и экономического неравенства. Оправдывали их, разумеется, ради неосуществимой утопии, потому что, перенеся теорию эволюции Дарвина на общество, считали возможным переделать природу человека.

То, что идеологии обнаруживали склонность преодолеть, превзойти или игнорировать человеческую этику, их противники считают одной из тягчайших бед. Если этика происходит из инстинкта, значит, способностям человеческого духа признаются пределы. Если же этика происходит из духа, значит, способностям человеческого духа признаётся безграничность. С точки зрения этики отсюда рождается антропоцентризм, считающий «человека средством прогресса». Жестокое лицо антропоцентризма происходит от того, что он игнорирует этику и природу человека, лежащую в её основе.

«Завоевание жизненного пространства» у фашизма, «общество, где каждый работает по способностям и получает по потребностям» у коммунизма — неосуществимые иллюзии, рождённые желанием мобилизовать дух ради достижения утопии, игнорируя инстинкт. Ведёт ли фашизм ради завоевания жизненного пространства политику расового истребления силой оружия или коммунизм защищает диктатуру пролетариата, стремясь к утопии, — это и есть иллюзия, будто можно попирать основную человеческую этику. Но идеология в конце концов не может перешагнуть предел, которым является природа человека, и поэтому временные жертвы, предложенные ради достижения утопии, остаются постоянной политикой антропоцентризма. Все идеологии, поскольку не считались с природой человека и пытались через неё перешагнуть, не могли не потерпеть неудачу.

Чтобы дух в западной цивилизации вошёл в «состояние безумия», нужно было научное подкрепление, доводящее силу духа до предела. Эту роль сыграла теория эволюции Дарвина. Дарвин опубликовал свою теорию в 1859 году и потряс западный мир, скованный креационизмом. Если принять мысль, что «великое открытие — заслуга открывателя, а заключённые в нём беды — беды его времени», теория эволюции — великий труд Дарвина. Но то, что Дарвин без изменений использовал в своей теории метод, глубоко укоренённый в западной мысли, — учение о борьбе и постепенность, — было ошибкой из ошибок.

По мере того как теория эволюции Дарвина связывалась с общественными науками, Запад создал догматическую философию, которую мы называем «социальным эволюционизмом». Решающую роль в открытии эпохи идеологий сыграл именно социальный дарвинизм. Дойдя до предела, всякая вещь обращается в свою противоположность (物極必反): дарвинизм стал означать опускание занавеса эпохи духа на Западе.

Эпоху идеологий можно анализировать и толковать разными философскими методами. Но лучший метод — анализ и суждение с точки зрения природы человека. Идеология исходит из допущения, что человеческий дух может постичь абсолютную истину и создать её в будущем. Это последняя ступень, к которой привёл своеобразный контекст Запада XX века в движении богословие — метафизика — идеология. Главное здесь — роль человеческого духа. Если принять учение о природе человека, согласно которому природа человека состоит из инстинкта и духа, а дух не может выйти за пределы того, что даёт ему инстинкт, то идеология оказывается философией, исходящей из грубого искажения этого учения о природе человека и в конце концов не могущей не потерпеть полного краха.

Дух не может выйти за рамки инстинкта, чтобы пользоваться собственной свободой. В конечном счёте, поскольку инстинкт — источник света, а дух — зеркало, утверждение, что «нужно положиться на дух», не может не быть вымыслом. Пренебрегая этой основной философской системой, Запад в эпоху идеологий XX века пытался полностью разрешить человеческие проблемы, полагаясь на дух. И результат принёс нам страшные трагедии. Беды, которые вызвала эпоха идеологий, можно объяснять по-разному. Прежде всего в них можно видеть плод искажения учения о природе человека, игнорирующего инстинкт и полагающегося лишь на дух.

Восточная цивилизация и гуманизм Протагора: «Человек есть мера всех вещей»

Антропоцентризм, сосредоточенный на идеологии, охватил западный философский мир XX века. Антропоцентризм утверждает, что «истина», которую отстаивает метафизика, или «догма» теоцентризма становятся «мерой всех вещей». Ведь они превосходят человека. Восточная цивилизация, напротив, по сути гуманистична. Никакая истина, никакая догма не может нанести ущерб человеческим отношениям. Сердцевина даосизма и конфуцианства — мысль о том, что центр человеческого общества — человек, а не метафизическая истина или Бог. Их главные ценности — природа человека и самосовершенствование. Мысль Конфуция, Мэн-цзы и Сюнь-цзы подчёркивает нравственные возможности и общественную ответственность человека, не опираясь на Бога или метафизику: это и есть черта гуманизма.

Когда ученик спросил Конфуция, как служить духам, Конфуций ответил: «Ты ещё не умеешь как следует служить людям — как же служить духам?» Этот ответ исключает теоцентризм и подчёркивает значение гуманизма. А когда тот же ученик спросил о смерти, Конфуций ответил: «Мы ещё не знаем как следует жизни — как же рассуждать о смерти?» (Лунь юй, 11:12). Этот ответ исключает метафизическую отвлечённость и подчёркивает, что нужно сосредоточиться на конкретной жизни этого мира, то есть на гуманизме. И Мэн-цзы продолжил гуманизм Конфуция, исключив из своей философии Бога и метафизическую истину и сосредоточившись на человечности, справедливости, ритуале и мудрости (仁義禮智), то есть на действительности человеческого общества. И Сюнь-цзы, заявляя, что «дождь идёт и без обряда о дожде», отстаивал нравственное воспитание человеческого общества через образование и закон. Главное — управлять личностью и государством через гуманизм, держась вдали от Бога и метафизической истины. И даосизм держится вдали от Бога, метафизической истины и идеологии, и его философская система, стремящаяся воплощать Дао, которому человек научился у природы, тоже разделяет мысль гуманизма.

Такая философская система существовала и на Западе. Система философской мысли, называемая гуманизмом (humanism), противостоящая теоцентризму (theocentrism) и антропоцентризму (anthropocentrism), появляется в греческой древности и в эпоху Возрождения: это гуманизм, существующий с греческой древности, который представляет Протагор. Пример тому — последующее стремление Запада осуществить возрождение цивилизации, Ренессанс, в смысле возвращения гуманизма греческой цивилизации вопреки теоцентризму средневековой богооткровенной религии. По меньшей мере до того, как проявленное стало главным течением греческой цивилизации, гуманизм был одним из её главных элементов. Протагор (481–411 до н. э.) заявил, что человек не может не стоять в центре цивилизации.

Человек есть мера всех вещей: всего, что есть сейчас, всякого дела, существующего и несуществующего. ²⁴¹

Это мысль о том, что нужно ценить самостоятельную мысль самого человека, а не связывать себя данными Богом учениями: выражение своего рода гуманистической мысли на манер Возрождения. Бог или идеология, однажды установленные, становятся центром вместо человека: всё сосредоточивается на учении или идеологии. То, что думает человек, больше не важно, и установленное учение господствует над человеком. Протагор — мыслитель, живший тогда, когда центр греческой философии смещался к обожествлению религии и к мысли, что абсолютную истину можно выразить. В такую эпоху Протагор отверг то, чтобы человек верил в выражения абсолютного и связывал себя ими, и утверждал, что нужно сохранить гуманизм.

Протагор утверждал, что правильное — не абсолютное мерило, а меняется в зависимости от человеческого опыта и восприятия. Тогда мерилом суждения считали Бога, но Протагор стремился понять мир, взяв мерилом человека. Это философия гуманизма. Это был в Древней Греции важный поворот, переводивший от мифического мировоззрения к мышлению, сосредоточенному на человеке. Его положение стало философским основанием уважения к многообразию мнений. Греческие мыслители проявленного держались иного мнения. Платон критиковал это положение, указывая, что если все мнения истинны, возникают противоречия. Аристотель тоже утверждал, что у истины должно быть всеобщее мерило.

Положение Протагора противостоит идеологии. Ведь идеология противостоит гуманизму. Идеология одного корня с теоцентризмом. Когда человек становится центром в том смысле, что будто бы обладает способностью выражать абсолютную истину, это становится другой формой теоцентризма. Это ничем не отличается от жизни, сосредоточенной на Боге: человек лишь заменяет Бога. Тогда человек может распоряжаться по своему усмотрению даже этикой богооткровенной религии. Ведь в идеологии человеческий дух заменяет Бога. Поэтому религии трудно уживаться с идеологией. В эпоху идеологий, чтобы утвердить абсолютность своей идеологии, они открыто осуждали теизм, служащий Богу. Коммунизм провозглашал атеизм; в фашизме, где абсолютностью обладает вождь, традиционная религия стала орудием режима.

Идеология берёт начало в западном рационализме. Рационалисты в конце концов непрестанно толкали западную цивилизацию к состоянию, когда человеческий дух, подражая Богу, игнорирует старый мозг и может действовать один. Но поскольку дух — зеркало, а не источник света, и рационализм, и тем более идеология несли в себе коренной предел. Гуманизм опирается на непроявленное, согласно которому человек не может выразить абсолютную истину. Это не значит, что нужно отказаться от человеческих усилий. Напротив, это значит, что именно потому, что выразить её нельзя, нужно стараться ещё больше, до конца: как бы ни старался человек, абсолютной истины ему не достичь, и именно поэтому он должен сделать всё возможное, чтобы найти относительную истину и обрести философию, нужную миру, в котором он живёт. Важно здесь то, что относительную истину нельзя навязывать другим. Антропоцентризм опирается на проявленное. Поэтому утверждаемая им метафизическая истина становится абсолютной, и он может навязывать её другим сколько угодно. Даже этикой пренебрегают ради достижения абсолютной истины, обещающей разрешить всё.

Западный гуманизм утвердил в эпоху Возрождения, вопреки господствовавшему в Средние века теоцентризму, положение о том, что человек есть мера всех вещей. Но гуманизм, превратившись в картезианский рационализм, несколько веков склонялся к мысли почитания духа — сердцевине теоцентризма. А дойдя до XX века, он вступил в сговор с социальным дарвинизмом и пришёл к антропоцентризму, где дух заменяет Бога. Более того, антропоцентризм разыгрывает редкую в истории философии иронию: он отбрасывает даже божественную этику, которую ценил теоцентризм.

Уместность гуманизма и антропоцентризма тоже в конечном счёте решается природой человека — тем, как они полагают отношение духа и инстинкта. Всякая философия и всякая наука в той или иной мере связаны с природой человека. Как бы далеко они ни уходили, казалось бы, от природы человека, в конце концов они к ней возвращаются. Религия, проявленное, непроявленное, натурфилософия, естественная вера — всё связано с человеческой философией. Если мы принимаем мысль, что мыслящее сердце человека существовало прежде Бога и Дао, мы признаём гуманизм, в центре которого человек. Если же исходить из философии, согласно которой Бог существовал прежде человека и сотворил его, цивилизация течёт к богословию, метафизике и антропоцентризму. Рационализм Запада Нового времени сыграл роль того, кто влил западную цивилизацию в это течение. Когда эта склонность усиливается, гуманизм в конце концов оборачивается антропоцентризмом.

Как Восток воспринял западную идеологию?

Повторим: Дарвин оставил как биолог великий труд — теорию эволюции. Но в механизме, которым он её объяснял, Дарвин совершил большую ошибку, и она породила дарвинизм как культурную эволюцию. Дело в том, что Дарвин без изменений воспринял влияние западной цивилизации своего времени, до крайности склонявшейся к способностям духа. Теория эволюции Дарвина в том виде, как она изложена в его книге, строго следует западной философии и теориям классической физики — постепенности и учению о борьбе. На этой основе теория Дарвина соприкоснулась с идеологией и повернула к социальному эволюционизму. Благодаря социальному эволюционизму идеология сочла возможным построить будущую утопию и без колебаний принимала ради этого мощные и крайние меры. Она создала положение, при котором неизменной нынешней этикой пренебрегали ради будущей утопии, которая никогда не осуществится.

В западной цивилизации Бога дух и инстинкт существуют в противоборстве, а то и во вражде. Тысячелетиями Запад держался философии: «человек — это дух, который мог бы стать подобным Богу, но которого удерживает инстинкт». Она шла от мира греческой философии к рационалистической философии Нового времени. И такое полагание природы человека, то есть полагание духа центром человека, служит источником, из которого родились их богословие, метафизика и идеология.

В вопросе о природе человека Восток следует философии, коренным образом противоположной западной. С этой точки зрения Востоку было трудно почитать западную идеологию так, как почитали её люди Запада. Явление абсолютизации способностей духа, за которое держался Запад, то есть создание эпохи идеологий, возможно лишь в цивилизации, порождающей иллюзию, будто человек движется лишь по течению духа. Они выдавали огромное искажение природы человека за передовую миссию прогресса и эволюции. Одна страна вне Запада была очарована этими «безумными» метафизическими теориями Запада — Япония конца XIX и начала XX века.

Япония, будучи восточной страной, увлеклась течением, которое почитало западную цивилизацию, впавшую в расизм, и без изменений ей следовало. Совершенно пренебрегая различиями между Востоком и Западом, она уверовала, что лишь западная мысль может обеспечить будущий успех Японии. Фукудзава (1835–1901) оказал большое влияние на мир японской мысли в эпоху реставрации Мэйдзи в XIX веке. Он ввёл в Японии передовые западные институты, такие как пресса и двойная бухгалтерия, и выдвинулся как положительная фигура, незаменимая для модернизации Японии. Размах его мысли был поразителен: его вполне можно было бы назвать «человеком Возрождения». Уважение к нему в Японии так велико, что его портрет украшал купюру в десять тысяч иен.

Но он стремился без изменений ввести в международные отношения Японии западный идеологический метод выживания наиболее приспособленных. Иначе говоря, он стремился ввести в Восточной Азии теорию эволюции Дарвина, основанную на выживании наиболее приспособленных, и теорию войны, подобную идее Lebensraum (жизненного пространства), которую впоследствии выдвинул Гитлер.²⁴² Понятием жизненного пространства пользовался немецкий географ Ратцель в книге 1897 года Политическая география: сравнивая государство с живым организмом, он утверждал, что Германии для роста и выживания нужна более обширная территория. Это было применение к международному обществу теории «войны всех против всех». Фукудзава разделял модную тогда на Западе мысль Спенсера (1820–1903) и стремился применить её к Востоку. Спенсер был убеждён, что принципы выживания наиболее приспособленных и естественного отбора действуют без изменений не только в научной теории эволюции, но и в человеческом обществе. Фукудзава стремился применить эту теорию в международном плане к другим странам.

Фукудзава оценивал Корею и Китай как страны, отсталые с эволюционной точки зрения, как вечно отстающих, с которыми Японии не ужиться. Выдвинув теорию «Дацу-А ню-О» (脫亞入歐, «выйти из Азии и войти в Европу»), он пришёл к мысли покорить отсталые соседние страны Азии. Мысль о том, что Япония сможет выжить и процветать в будущем, лишь выйдя из Азии и став подобной Европе, то есть Западу, легла в основу всей его мысли. Япония заключила союз с Германией Гитлера. Японцы стремились подражать всему, что шло из Германии, которую считали самой передовой в представлении будущего. В итоге, как Германия Гитлера втянула весь Запад в войну и оставила его в руинах, так Япония втянула в войну всю Восточную Азию и оставила её в руинах.

Западная теория выживания наиболее приспособленных Фукудзавы в конце концов потерпела крах на Востоке, как Гитлер потерпел поражение на Западе. Он полностью отбросил восточный дух непроявленного, этики, инь и ян и взаимодополнения и погрузился в западную теорию выживания наиболее приспособленных, основанную на проявленном, правлении закона, добре и зле и борьбе. Это явление человека, подавленного западной цивилизацией, которая создавала идеологии по мере того, как её дух впадал в безумие. Он счёл логикой слабых, не имеющей ни малейшей ценности, давнюю традицию, глубокую культуру и философию Востока, согласно которым этика должна быть и между государствами. Япония без изменений переняла варварские, нецивилизованные западные повадки — завоевание, эксплуатацию, закон сильного, опирающийся на военную силу. Вот что содержится в статье «Выход из Азии», которую Фукудзава опубликовал в 1885 году:

Когда западная цивилизация приходит на Восток, все деревья и все травинки Востока клонятся под западным ветром. По-моему, когда западная цивилизация покорит Восток, две страны — Китай и Корея — не смогут выжить, сохранив независимость. Это похоже на праведного человека, живущего рядом с деревней, погрязшей в невежестве, беззаконии, насилии и жестокости. Мы не можем ждать, пока Китай и Корея разовьются, чтобы вместе с ними развивать Азию. Скорее нам нужно совсем покинуть ряды Азии и броситься в дело, поставив своё будущее на страны Запада. Кто водится с варварами, того и считают варваром. Поэтому мы должны совершенно вырвать из своего сердца варварские страны Азии. ²⁴³

Но, несмотря на эти усилия Фукудзавы и японского милитаризма, распространение западной идеологии на Востоке в конце концов потерпело неудачу. Страны Востока обнаруживают по отношению к идеологии иную модель, чем Запад. Западные страны искренне стремились воплотить идеологии фашизма или коммунизма, и все эти страны исчезли с крахом идеологии. Причина их исчезновения в том, что идеология опиралась на непонимание или даже ошибочное суждение о природе человека. Но у Востока было иное, чем у Запада, отношение к идеологии. Япония стремилась усвоить немецкий фашизм, Китай — советский коммунизм. Но страны Востока вместо западного метода — хранить верность идеологии и бросить на неё всю судьбу страны — избрали традиционный восточный метод — синкретизм (syncretism), то есть использование идеологии на службе судьбе страны.

Когда с падением фашистской Германии и исчезновением коммунистического Советского Союза эпоха идеологий завершилась, предметом интереса стало то, как страны Востока обойдутся с этими идеологиями. Они воспринимают западную идеологию в восточной форме синкретизма. Даже страны Востока, провозглашающие коммунизм, идут вперёд, не цепляясь за коммунистический идеал, а держась позиции, при которой из его содержания используют то, что нужно для управления государством. В конечном счёте благодаря этому восточному, синкретическому способу управлять государством страны, провозглашающие коммунизм, на Западе все исчезли и остались лишь в Восточной Азии.

Япония в период милитаризма стремилась отбросить черты восточной цивилизации и следовать западной дихотомической философии разделения и борьбы. Но после поражения от США во Второй мировой войне она вдруг отбросила фашизм, провозгласила американскую демократическую систему и стала стараться ей следовать — поразительное превращение. Резко перейти от фашизма к демократии она смогла потому, что, в отличие от Запада, в конце концов старалась найти восточный способ использовать западную идеологию. Можно считать, что Япония так, крайним и окольным образом, проявляет черты восточной цивилизации. Склонность послевоенной японской внутренней политики, где смена власти происходит не как на Западе — между правительствами, разделёнными идеологией, — а через согласование между фракциями одной партии, тоже обнаруживает черты восточной цивилизации.

Китай пользуется методом, при котором использует западную идеологию, сохраняя основу восточной мысли. Китай в рамках философии синкретизма видит в коммунизме одно из средств управления государством и пользуется им. В отличие от западного способа проявленного, вверяющего управление государством коммунистической философии и без изменений ей следующего, Китай продолжает стараться следовать чертам восточной цивилизации. Коммунистические страны Запада все отказались от коммунизма и рухнули, а Китай сохраняет коммунизм, используя некоторые его нужные части в управлении государством. Как исторически Китай использовал в управлении государством даосизм, конфуцианство и буддизм, так он использует и из коммунистического идеала нужные ему части. Пользуясь коммунизмом, китайское правительство пользуется и конфуцианской мыслью, выдвигая Конфуция как представителя китайской цивилизации и распространяя его по миру через «Институты Конфуция». Дело в том, что китайская цивилизация, вместо того чтобы связывать себя какой-то философией или гипотезой, следует черте восточной цивилизации — согласно синкретизму (syncretism) использовать в управлении государством все философские системы, созданные человеком.

В конечном счёте и в ввозе идей, и в судьбе страны синкретическая позиция коммунистических стран Восточной Азии обнаруживает цивилизационное отличие от догматической позиции, в которую были погружены исчезнувшие коммунистические страны Запада. Это понимание и приспособление Востока к идеологии, которую создал Запад и которая одно время господствовала в мире в XX веке, объясняются скрытыми чертами восточной цивилизации. Эти черты прежде всего можно найти в понимании природы человека, присущем восточной цивилизации. Это возможно потому, что с точки зрения природы человека восточная цивилизация следует не велениям духа, как Запад, а учению о взаимодополнении, гармонизирующему инстинкт и дух на манер инь и ян.