1) Жэнь (仁) и любовь (愛): этика превыше всех учений
Человечество изобрело письменность около 3000 года до н. э. С этого времени начинается так называемая «история». А примерно две тысячи лет спустя человеческие общества во многих местах начали взращивать поразительную цивилизацию. Такой взрыв был лишь однажды: это то, что Карл Ясперс назвал «осевым временем». Всего за несколько веков один за другим родились великие учителя человечества — Конфуций, Лао-цзы, Сократ, Будда и Иисус, — а немного позже и Мухаммед. Они сосредоточились на коренном вопросе: как жить в человеческом обществе. На вопрос «Как нам жить?» великие учителя человечества предложили каждый свой ответ: христианская любовь к ближнему (love your neighbor), конфуцианский жэнь (仁, empathy), буддийское сострадание (compassion), исламское братство (brotherly love).
Если присмотреться, эти ответы сводятся к одному. То, что они предложили человечеству, — одна и та же этика. Способы её выражения различаются, но все они означают «любовь к ближнему».
Жэнь (仁) — это любить людей. (Лунь юй, XII, «Янь Юань»)
Возлюби ближнего твоего, как самого себя. (Лев. 19:18, Мф. 22:39)
Почему любовь к ближнему? Это связано с природой человека. Каждый человек без исключения рождается с «сильным эгоизмом и слабым альтруизмом». Человеческое общество сохраняется, лишь если их гармонизировать. Значит, слабый альтруизм должен объять сильный эгоизм. Способ для этого — любовь к ближнему.
Алчность к имуществу и жажда почестей — самое мощное в человеке, и ради них люди соперничают, стремясь опередить других. Немногие выдающиеся люди понимают альтруизм, применяют его в жизни и становятся руководителями (君子). Но большинство людей (小人) захвачено эгоизмом и всю жизнь не может вырваться из алчности. По природе руководитель не отличается от участника (сяожэнь, 小人). Иначе говоря, самая мощная природа человека, общая для ведущего и участника, — эгоизм, то есть алчность. Эту алчность дух порой регулирует и обуздывает, но очень часто дух её ещё больше раздувает и усиливает. В конечном счёте сердцевина этики — управление алчностью.
Управление алчностью совершается духом. В природе человека роль духа решающе важна, но ограничена. Дух не может пользоваться свободой источника света. Дух — лишь зеркало. Такова область, отведённая ему в природе человека. Если дух пытается выйти из области действия, присущей инстинкту, и действовать как источник света, он подвергает человека смертельной опасности: ведь тогда духом пользуются, чтобы узаконить погоню за алчностью и пренебречь этикой. Вот в чём важность этики. То, что удерживает дух от отклонений, — это этика.
Различие между Востоком и Западом в отношениях между людьми хорошо видно, если сравнить восточное конфуцианство и западное христианство. Учения Конфуция и Иисуса глубоко схожи: жэнь (仁), то есть любовь к ближнему. Но, несмотря на одну и ту же исходную точку, в конечном счёте Запад стремился разрешать человеческие отношения заповедями (правом), а Восток — этикой. Иисус, как и Конфуций, учил нас общей для человечества этике — любви к ближнему. Жэнь (仁), который конфуцианство ставит высшей ценностью между людьми, Конфуций определил как любовь к людям. И Иисус оставил нам притчу о добром самарянине: люби ближнего, какова бы ни была его вера или племя. Он оставил всеобщую этику. Восточная цивилизация твёрдо хранила свои центральные идеи: Дао природы и основанный на нём жэнь (仁) человеческого общества. Это всеобщая этика, превосходящая все религии, все племена и всякое научное мышление. Западная же цивилизация, следуя религиозной доктрине, без конца металась, разрываясь между делами (этикой) и верой (религией). Под влиянием христианства, несмотря на многие усилия примирить веру и любовь, религия в действительности и в истории ставила веру выше дел. Действовал принцип самосохранения.
История Запада показывает, что неизбежно важным критерием оценки человека было не то, совершает ли он добрые дела, а то, христианин ли он. Лишь после середины XX века Запад дошёл до того, чтобы попытаться выйти из аристотелевской этики господства, сосредоточенной на племени, и из этики господства, сосредоточенной на религии, и принять всеобщую этику, не зависящую от племени или религии. Это к счастью. Но наследие этики господства, которой следовали так долго, остаётся тяжким бременем, ведь оно пропитывает западную философию и системы мысли до последнего уголка.
Многие западные философы до начала XX века утверждали, что люди Запада, биологически превосходящие людей Востока, потому и обрели превосходящую цивилизацию. В таком случае нам больше не нужно было бы искать причину. Достаточно было бы принять, что люди Запада биологически превосходили людей Востока и что потому западная цивилизация стала выше восточной. Но если люди Востока и Запада как Homo sapiens разделяют одни и те же генетические черты на одной и той же ступени эволюции, вопрос иной. Ведь различие между цивилизациями Востока и Запада происходит не от расового различия. Нужно признать, что оно происходит от взаимодействия человека с окружающей средой, иначе говоря — от среды, то есть от различия цивилизаций.
В восточной цивилизации сама этика, без религии, составляет сердцевину цивилизации, и потому нет нужды навязывать этику, заключённую в религиозной доктрине. Она делает этику политической философией, различая мудреца и народ в даосизме, ведущего (цзюньцзы, 君子) и участника в конфуцианстве. Мудрец и ведущий — это и есть выражение этической политики. В западной цивилизации вопрос этики связан с вопросом добра и зла. Человек съедает плод с дерева познания добра и зла и изгоняется из рая — Эдемского сада. До того как съесть его, говорят, человек жил в раю Эдема, не трудясь, вместе с другими животными. Но, съев плод, он изгнан из рая.
Поскольку у человека есть дух, он, в отличие от других животных, попадает в ловушку бесконечной погони за собственной алчностью. Как рассказывает религия, человек, обретя плод познания добра и зла — дух, — должен, в отличие от других животных, непрестанно трудиться ради погони за алчностью. Съев плод, человек открыл глаза для духа и, поскольку у него есть дух, стал различать добро и зло. Но если он думает и действует так, будто дух может по своему произволу различать добро и зло и поступать как ему угодно, он очень часто принимает решения, нарушающие его обещание Богу. Таков предел духа и скрытая в нём ловушка. Дух может направить алчность, таящуюся в инстинкте, к добру, но может направить её и ко злу. В этом предостережение человеку, заключённое в плоде познания добра и зла. Это предостережение — необходимость этики, то есть смысл существования десяти заповедей.
Но история очень часто не показывает, чтобы учение в области этики исполнялось в точности. В зависимости от обстоятельств складываются догмы, разрушающие любовь к ближнему. Но эти догмы созданы человеком и имеют лишь ограниченную во времени и пространстве ценность. В религии есть догмы, облечённые в веру. И у конфуцианства есть свои догмы, например строгие правила культа предков. Буддизм принял догмы, чуждые его первоначальному учению, например догму об аде и рае. Но догмами нельзя заслонить любовь к ближнему. Поэтому любовь к ближнему тем более нужна:
Поэтому нельзя не заключить, что именно тот, кто преследует честного и праведного человека лишь потому, что его мнения иные, что его символ веры или доктрина иные, и есть антихрист (anti-Christ). 326
Десять заповедей Моисея были созданы, когда евреи основывали и возвышали свой народ, то есть когда они могли притязать на справедливость. Это объяснялось обстановкой, в которой одна лишь настойчивость в вере могла помочь выжить. Но во времена Иисуса евреи не были в положении, позволявшем притязать на справедливость. Еврейский народ был покорён Римом. А поскольку в Средиземноморье тогда распространилась эллинистическая мысль, иудаизму тоже нужно было расширить свой взгляд с еврейского народа на людей всего мира. Такова причина рождения христианства.
Во времена Иисуса духом эпохи стал эллинизм. Эллинизм — это греческая мысль, распространившаяся по средиземноморскому миру. Он возник после завоевания Египта, Персии и Индии Александром Македонским. После смерти Александра его полководцы основали несколько царств вокруг Средиземного моря, в Персии, в Египте и в части Индии, и эллинизм родился из того, что греческая цивилизация вобрала в себя цивилизации завоёванных стран. Геополитически эллинизм приобрёл сильный космополитический характер, и он совпал с эпохой, когда распространялось учение о проявленном, стремящееся к абсолютной истине, — то, которое представляют Сократ, Платон и Аристотель.
Христианство тоже родилось в момент, когда Бог должен был покинуть племенной характер иудаизма и распространиться на весь мир. В этих обстоятельствах нельзя было притязать на справедливость по принципу «око за око, зуб за зуб», как в законе Моисея. Из этого не могла не родиться новая этика: «Любите врагов ваших», «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую», «Кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду». Можно видеть в Иисусе того, кто постиг относительность закона и призывал её превзойти. «Иисус был послан не для того, чтобы сохранить народ и установить его законы, а для того, чтобы учить единственному всеобщему закону». 327 В Ветхом Завете по заповеди Бога всякий, кто работает в субботу, должен быть предан смерти. Но Иисус ясно дал понять, что суббота существует для человека. Ценность Иисуса в том, что посреди течения, отстаивавшего иудейскую справедливость ради сохранения племенного государства, и в эпоху расцвета римского могущества, когда сила заменяла право, он один открыл этику, превосходящую время и пространство: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».
«Если не я для себя, то кто для меня? А если я только для себя, то что я?» Не Иисус ли дал ответ на этот загадочный вопрос Талмуда? Конфуций тоже предлагает ответ, выражающий ту же мысль, что и Иисус: «Я не могу жить в одной стае с птицами и зверями. Если я не тот, кто живёт среди людей, то что я?» (Лунь юй, 18:6) Конфуцианство, требуя трёхлетнего траура после смерти родителя, вызвало немало споров. В Лунь юе тоже есть места, требующие трёхлетнего траура. Но жэнь (仁) Конфуция ничем не отличается от любви к ближнему у Иисуса — любви самарянина (Samaritan Love). Конфуций ясно утверждает, что жэнь — это любить людей: «Ученик спросил его о жэнь. Конфуций ответил: жэнь — это любить людей» (Лунь юй, 12:22, «Янь Юань»). Сыма Ню с озабоченным видом сказал: «У всех есть братья, только у меня нет». Цзы-ся сказал: «Я слышал, что смерть и жизнь зависят от судьбы, а богатство и знатность — от Неба. Если ведущий внимателен и не допускает ошибок, если он почтителен и учтив в обращении с другими, то все люди между четырьмя морями — его братья. Зачем ведущему печалиться о том, что у него нет братьев?» (Лунь юй, 12:5). Глубокий смысл Конфуция никогда не состоял в том, чтобы учить безусловной верности и сыновней почтительности или застывшим отношениям отца и сына, государя и подданного.
Высшим идеальным обществом Конфуций изобразил Великое единение (大同社會), где «почитают родителями не только своих родителей и считают детьми не только своих детей». 328 И политика стремится к Великому единению: политика — это когда государь ведёт себя как государь, подданный — как подданный, отец — как отец, а сын — как сын. 329 В этом контексте Мэн-цзы утверждал, что государь, покинувший свой народ, становится простым разбойником (殘賊), разрушившим справедливость и жэнь, и что такого государя нужно низложить. Мэн-цзы, быть может, первый философ — и на Востоке, и на Западе, — отстаивавший права народа перед правителем. На Западе сходная философия появляется лишь у Локка и Руссо, в XVII и XVIII веках. Мэн-цзы подчёркивал важность политики и ответственность правителя: как нет разницы между тем, чтобы убить человека палкой или клинком, так нет разницы между тем, чтобы убить его клинком или дурным правлением.330 Очень немногие люди Запада поняли истинный смысл Конфуция. Большинство знают его лишь как человека, проповедовавшего старомодный культ предков.331
Буддийское сострадание против нирваны
Великое переселение народов, которое погубило Римскую империю, а вместе с ней и древнюю западную цивилизацию, не ограничилось Европой. И в Китае в ту же эпоху «варвары» массами вторглись в страну и заняли всю её территорию, а одновременно хлынула чужеземная культура — буддизм; около трёхсот лет, с III по VI век, в так называемую эпоху Шести династий (六朝), Китай переживал величайший в своей истории кризис — не только политический, но и культурный. Это был крупный кризис, сравнимый с падением Цин и наплывом западной цивилизации, которые Китаю предстояло пережить примерно через 1500 лет.
Если бы восточная культура была, как западная, культурой проявленного или если бы буддизм не ограничивался этикой, а был всеобъемлющей культурой, охватывающей все стороны культуры — политическую, военную, экономическую, — как западная или восточная культура, китайская империя, возможно, погибла бы, как Римская. Но Китай не только возродился как государство и основал династию Тан: он «китаизировал» буддизм, почерпнул в нём новую энергию, не утратив сущности китайской культуры, и пережил также культурное возрождение. Так Китай около тысячи лет сохранял культурное и политическое превосходство над Западом.
Как повлиял на Китай буддизм, сделавший возможным возрождение китайской культуры? И, наоборот, как повлияла китайская культура на буддизм? Что значат слова «буддизм китаизировался больше, чем Китай буддизировался»? Как объяснить это в свете разделения или гармонии духа и тела, которые мы взяли критерием различения культур, то есть культур проявленного и культур непроявленного? Традиционная индийская религия, брахманизм, как и иудаизм Моисея, разделяет дух и тело. Брахма в индийской религии соответствует Богу религий откровения; оба сверхъестественны. Это хорошо выражено в Упанишадах.
По неведению человек окутывает своё истинное «я» и принимает оболочку вещества за самого себя; превзойдя её, он становится един с Брахманом, который есть чистое блаженство.332
В Индии дух (Атман), отделённый от тела, стремится достичь Брахмана, и в этом стремлении к недосягаемому Брахману тело — обуза. Отсюда остаётся лишь выйти из тела. Будда потряс и ужаснул пятерых своих товарищей, отказавшись продолжать аскезу и попросив пищи обычных людей. Он понял, что любая истина, доступная человеку, может быть достигнута хорошо питаемым мозгом в здоровом теле. Такая мысль была совершенно новой и чуждой для той эпохи и той страны.333 То, что одновременно ощутил Будда, постигший гармонию духа и тела, — естественно, что ты и я не можем быть разделены и должны быть в гармонии: это и выражается в идее сострадания.
В буддизме Будды подчёркивается реалистическая позиция, сосредоточенная на этой идее сострадания. То, что Будда отверг трансцендентную позицию традиционного индуизма, то есть его метафизическую склонность, и поставил на первое место реальные проблемы жизни — проблемы тебя и меня, — хорошо показывает эпизод, приведённый в Маджхима-никае (Majjhima Nikāya). Малункьяпутте (Māluṅkyaputta), требовавшему объяснений по вопросам, подобным метафизическим антиномиям Канта, — вечен ли мир или нет, бесконечен ли он или конечен, тождественны ли душа и тело или разделены, живёт ли Совершенный (聖者) после смерти или просто перестаёт быть, — Будда отвечает так.
Малункьяпутта, религиозная жизнь не зависит от догмы о том, вечен мир или нет. Есть такая догма или нет, остаются рождение (生), старость (老), смерть (死), горе (哀), стенания (悲嘆), несчастье и отчаяние — страдания этой жизни, уничтожению которых я учу·····.334
Буддизм, в отличие от иудаизма или брахманизма, не полагает противоположности духа и вещества. Деятельность духа понимается как одна из человеческих функций, подобно деятельности любой другой части тела. Будда не проповедует об атмане — сердцевине брахманизма. Не объясняет он и никакой вечной и неизменной метафизической субстанции. Будда, как и Конфуций, считал себя просто человеком. Они не опирались на силу Бога или какого-либо трансцендентного существа. Буддизм, как и конфуцианство, лишь объясняет, как улучшить этот мир и как человеку прожить лучшую жизнь. В этом смысле буддизм, как даосизм и конфуцианство, — не религия проявленного, а этическая философия, основанная на непроявленном. Создать абсолютное или трансцендентное существо и отождествить себя с ним — это в конечном счёте происходит из эгоистической идеи самосохранения и становится первым шагом на пути, разделяющем меня и тебя.
В психологии каждого человека есть два корня: инстинкт самозащиты и инстинкт самосохранения. Чтобы защитить себя, человек стал искать Бога. Чтобы сохранить себя, человек придумал вечно живущий атман, то есть бессмертие души. В неведении, слабости, страхе и желании человек верит в эти две вещи, утешается ими и успокаивается. Поэтому человек цепляется за них и проявляет к ним фанатичную страсть.335
Отвергнуть деление на инстинкт и дух, принятое во времена Будды, и отрицать различие между мной и тобой — поистине революционная позиция. Будда, как и Иисус, похоже, предвидел, что его учение натолкнётся на сильное противодействие. Будда, противник метафизического мышления, предостерегал от самоуверенной убеждённости в собственной правоте, которую метафизическое мышление часто выводит как заключение.
Неправильно, чтобы любящий истину заключал в самоуверенности, что только это истина, а всё остальное ложно. Человек может иметь убеждение. Если он говорит: «Таково моё убеждение», — он говорит правду. Но он не должен идти дальше и занимать абсолютную позицию, будто верно лишь его убеждение. Никто не вправе сказать, что только это истина, а всё остальное ложно.336
Порвав с обычаем аскезы и отрицая существование атмана, Будда отверг разделение духа и тела. Отвергнув брахманизм, Будда отверг разделение тебя и меня. Учение Будды опирается на глубокую философию, отождествляющую другого и себя (彼我). Он считал, что отношениями между людьми прежде всего должно управлять сострадание. В этом идея сострадания Будды по своей сущности едина с жэнь (仁) Конфуция, любовью Иисуса и братством Мухаммеда. Как Иисус и Конфуций, Будда не оставил письменного учения. Его учения индийцы припоминали и собирали на протяжении от трёхсот до семисот лет после его смерти.337 Поэтому очень трудно отделить истинное от ложного между сущностью учения Будды и тем, что передали его ученики.
В этом процессе народный буддизм стал придавать огромное значение нирване (nirvana; nir означает небытие, пустоту, vā — дыхание, 氣). Нирвана — состояние, достигаемое, когда огонь погас: страсти и привязанности полностью угасли. Когда человек входит в нирвану, говорят, он полностью разрывает цепь страдания и перерождений и достигает освобождения. Многие думают, что нирвана — сердцевина буддизма. А некоторые верят в буддизм, чтобы самим достичь нирваны, полагая, что Будда её достиг. Но Будда мало говорил о нирване. Кроме того, что он определил её как небытие (無) или пустоту (空), он почти не дал объяснений. Нирвана идёт тем же путём, что христианский рай и счастье греков. В ней есть притягательность, но в конечном счёте это метафизическое выражение и ориентир.
Все великие мыслители человечества заключили, что основа человеческой этики — «любовь к ближнему». Этика любви к ближнему, которую оставили нам Будда, Конфуций, Иисус и Мухаммед, — сокращение формулы «люби ближнего, как любишь самого себя» (love your neighbor as you love yourself). Любовь к ближнему становится в конечном счёте единственной этикой человечества: «Новый Завет учит, что весь закон сводится к одному закону: „Люби ближнего“». 338 «Будем же повторять друг другу день за днём: мораль одна, и она исходит от Бога; догмы различны, и они — дело рук человеческих».339 И всё же многие до сих пор путаются в этой этике, так ясно объяснённой так давно. 340
Мы всё ещё живём в непонимании учений Конфуция и Иисуса. Человек не может жить один. Что бы мы ни делали, действие ради себя и действие ради других неизбежно смешаны. Жэнь (仁) означает любовь к ближнему в духе релятивизма отношений. В Лунь юе Конфуций спрашивает: «Нельзя жить в обществе птиц и зверей. Если не с подобными мне, то с кем же мне быть?» А Талмуд спрашивает: «Если не я для себя, то кто для меня? А если я только для себя, то что я?» Ответ уже дан.
Поскольку Будда не искал личного спасения, нирвана не может быть сущностью его учения. Будда стремился к избавлению и спасению всех живых существ. Если нирвана означает «личное спасение», «пресечение желания», «утоление жажды», «освобождение от ненависти», «бегство от иллюзии», «состояние совершенной мудрости», «избавление» и тому подобное, она не отличается от состояния, в котором, по брахманизму, атман сливается с Брахмой. В таком случае буддизм больше ничем не отличается от брахманизма.
Гаутама сказал: поистине трудно проповедовать обычным людям. Они привязаны к грубым суевериям и охотно следуют всему, что нашёптывают им чувства.342
Земля Индии не приняла тогда Гаутаму. Не принимает она Будду и сегодня. Брахманизм, ненадолго отступив, вернулся с новой силой (捲土重來) и укоренился в земле Индии крепче прежнего. То же и с Иисусом. Галилея была враждебна Иисусу. Не принимает она его и сегодня. Иудаизм вновь завоевал Галилею крепче прежнего. Видно, пророкам суждено быть гонимыми в своём отечестве. Апостолы Иисуса окутали его ясное учение — «возлюби ближнего твоего, как самого себя» — всевозможными мифами и догмами. Ученики Гаутамы поступили так же. Они придумали миф о нирване и окутали им подлинное учение Будды — сострадание.
Будда восстал против брахманизма потому, что состояние нирваны, о котором тот говорил, — когда атман сливается с Брахмой (Brahmanic Nirvana), — означало холодное и сухое личное спасение без всякого внимания к другим. Будда однажды упрекнул брахманских жрецов в том, что они не трудятся ради избавления живых существ и не имеют сострадания к другим. Поэтому нирвану нужно мыслить в связи с состраданием к другим. Нирвану, которой учил Будда, нельзя было достичь в одиночку. Это нирвана, которой достигают через других.
В повседневной жизни индийцев своего времени Будда увидел дуккху (苦: боль и муку). И, чтобы устранить это страдание, он стремился устранить желание. Вот почему Будда проповедовал нирвану как небытие (無) или пустоту (空). Но человеческое сердце не может оставаться небытием или пустотой. Закон «Природа не терпит пустоты» (Nature abhors vacuum) применим и к человеческому сердцу. Когда из человеческого сердца вырывают дурные желания, порождающие ненависть, зависть, борьбу и раздор, их место должно занять нечто иное. Будда считал, что это место должно быть заполнено именно состраданием.343 Когда из человеческого сердца исчезают отрицательные желания и оно наполняется положительным и плодотворным желанием, то есть состраданием, тогда у человека появляется чувство, что он больше не отделяет себя от других.
Итак, нирваны можно достичь лишь через отношение между собой и другим, то есть через сострадание. Нирвана неотделима от сострадания. Нирвана — это совершенное сострадание, а чистое сострадание — это нирвана. Тот самый миг, когда в этом прозрении переживаешь единство тебя и меня, а дальше — единство себя с природой и вселенной, и есть миг, когда переживаешь нирвану.344 Согласно буддийскому преданию, Будда пережил это состояние в тридцать пять лет. И он стремился поведать о нём всем живым существам.
2) Как почитанию Бога и любви к ближнему избежать противоречия?
На вопрос «Зачем мы живём?» простым ответом может быть преданность прогрессу. Стремление к видению может быть самым верным способом найти смысл жизни. Прогресс начинает стремиться к видению, к которому идёт впереди дух. Стремление к видению — отличительная черта западной цивилизации, от религии откровения до эпохи идеологий XX века. Беда в том, что в свете истории всякое стремление к видению не достигает цели, которую оно себе сначала поставило. И одновременно по пути утрачивается этика. Видение, которое предлагают религия откровения или идеология, состоит в том, чтобы распространять учение Бога или метафизическую истину и следовать им, и, деятельно осуществляя его, невозможно не повредить любви к ближнему. Оно порождает то, что можно назвать конфликтом этики и видения.
Конфуцианство и христианство не различаются тем, что предлагают одну и ту же единственную этику — любовь к ближнему. Но у Конфуция и Иисуса Лунь юй и Библия обнаруживают явное различие. У Конфуция учение ясно и отчётливо. Конфуций не признавал никакой иной ценности, мешающей устанавливать отношения между людьми. Он держится глубокого гуманизма, согласно которому жэнь (仁) может осуществиться лишь человеческим усилием. Иначе говоря, он насквозь интересуется лишь реальным миром и отказывает в какой-либо роли или существовании тому свету, смерти или Богу. Это и означает учение Конфуция «В жэнь не уступай даже учителю» (Лунь юй, 15:35, «Вэй Лин-гун»). Смысл жэнь в том, что его нужно постигать вместе, встретив хорошего учителя или хороших товарищей; жэнь не осуществляется ни учением священных книг, ни вдалбливанием учителя, ни повелением или принуждением Бога. Единственная этика, которую Восток предлагает человеческому обществу, хорошо выражена и в политической этике — в философии ведущего, который «сотрудничает, не будучи одинаковым»: «Ведущий сотрудничает, не будучи одинаковым. Участник одинаков, но не сотрудничает» (Лунь юй, 13:23).
Но у Иисуса учение, оставленное его учениками, не так отчётливо, как у Конфуция. Согласно Новому Завету, он занимает позицию, заботящуюся и об этом мире, и о том, о жизни и о смерти, о людях и о Боге. Его уроки сводятся к двум: вера и любовь. Христианство утвердило свою позицию ясным законом: «Закон Бога двояк. Первое — поклоняться Богу, второе — любить ближнего твоего, как самого себя» (Мк. 12:30–31; Мф. 22:36–40). Вместе с тем учение о любви к ближнему — «возлюби ближнего твоего, как самого себя» — ясно передаёт апостол Иаков: «вера без дел мертва… Видите ли, что человек оправдывается делами, а не верою только?» (Иак., глава 2). В конечном счёте у христианства два абсолютных учения: любовь к ближнему и поклонение Богу. Оно учит и этике, и вере.
Однако исторически «любовь к ближнему» (love your neighbor) и «поклонение Богу» (obey your God) сталкивались очень часто.
То, что вера и этика неизбежно предают друг друга, — отличительная черта цивилизации Бога. Если есть единственный путь, при котором вера (закон) и этика (любовь) не противоречат друг другу, то это вера в то, что «возлюби ближнего твоего, как самого себя» — единственный закон Бога. В этом случае этика и вера становятся одним и тем же, и этика становится абсолютной, тем, от чего нельзя отступить ни в каком случае. Но вера, увиденная под этим углом, далека от того определения веры, которого держались люди Запада, ведь это провозглашение того, что этика стоит прежде веры. И действительно, даже апостол Павел, сыгравший ключевую роль в распространении христианства, вносит путаницу, отстаивая то веру, то любовь:
Вера: Ибо мы признаём, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона. (Рим., глава 3)
Любовь: А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. (1 Кор., глава 13)
Эти учения, по-видимому, возникли в ходе распространения христианства. Многие мыслители писали, что закон Бога, записанный в Ветхом Завете, — это закон, который вообразили люди (или который, как они думали, получили от Бога в откровении), облечённый в чудеса. И действительно, различия есть не только между исторической жизнью Иисуса и жизнью Иисуса в Новом Завете, описанной апостолами, но и между жизнеописаниями Иисуса, которые дали сами апостолы. Подобно тому как христианство в действительности многократно менялось в ходе истории — например, стало почитать Деву Марию под влиянием культа египетской богини Исиды (Isis) или греческой богини Артемиды, без всякой связи с учением Иисуса345, — так и Евангелия, по мере распространения христианства по всем областям Средиземноморья, по-видимому, вобрали в себя многие местные верования и мифы:
Чтобы новое учение не резало слух, апостолы приспособили его, насколько могли, ко вкусам людей своего времени и построили своё учение на самых известных и общепринятых в ту эпоху основаниях 346
В самом деле, несмотря на важную роль Иисуса в этике, христианство, каким его показывает история, колеблется между двумя миссиями: «поклоняться Иегове всем сердцем и всею силою» и «любить ближнего, как самого себя». Любовь к ближнему — единственная этика человечества, но каждое исповедание и каждое сообщество показали, что следуют собственному принципу самосохранения, а не любви к ближнему. Учение папского престола «Вне Церкви нет спасения» показывает, что принцип самосохранения берёт верх над любовью к ближнему. То же и с исповеданиями внутри христианства. Историческое христианство основывало одно исповедание за другим. Каждое ради самосохранения выдвигало свои формы и утверждало, что право именно оно. Вольтер заметил это:
Всякая секта, в какой бы области она ни была, есть сборище сомнения и заблуждения. Скотисты, томисты, реалисты, номиналисты, паписты, кальвинисты, молинисты, янсенисты — всё это лишь боевые клички. В геометрии нет сект; никто не говорит «евклидианец», «архимедианец». Когда истина очевидна, невозможно, чтобы возникали партии и фракции. Никто никогда не спорил о том, светло ли в полдень. 347
Это противоречие между верой и этикой не возникает в восточной цивилизации Дао. Ведь в ней нет места абсолютному существу, сотворившему природу, а сама природа, как Дао, становится опорой важнейшей для человека этики. Поэтому в цивилизации Дао жэнь (仁), то есть любовь к ближнему, был принят как есть, философски, как высшая этика. Если разложить иероглиф 仁, он означает «два человека». Иначе говоря, он не признаёт никакой власти или доктрины, которая могла бы вмешаться в отношение между человеком и человеком. Отличительная черта восточной цивилизации Дао — отрицать всякую сущность или ценность, вмешивающуюся в этику жэнь. В Библии есть та же философия: «Суббота для человека, а не человек для субботы». Таково же и её ясное утверждение «любви самарянина» (Samaritan Love): любить всех людей, какого бы они ни были племени.
Но при теоцентризме заповедь о том, что повеление Бога должно стоять выше этики семейных отношений, укоренилась гораздо глубже, чем на Востоке. Важность закона постоянно подчёркивается в иудаизме и повторяется в христианстве. Здесь предвещается конфликт с христианской заповедью любви к ближнему — уроком самарянина:
И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: кто матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь. (Мф., глава 12)
В цивилизации Бога для самосохранения был совершенно необходим закон поклонения Богу, и так же необходима была любовь к ближнему — единственная этика человечества. Однако история показывает случаи, когда в западной цивилизации эти два учения — религия и этика — противоречат друг другу. Как избежать противоречия? Если абсолютная истина выражена, то, чтобы защитить её от противоречия, нужно утверждать «непогрешимость» (infallibility) выражения. На этом основании западная религия утверждает непогрешимость Библии и Церкви. Но, согласно логике 道可道非常道 — выраженное Дао не есть вечное Дао, — абсолютная истина не может быть выражена. Та же философия выражена в конфуцианстве. В формуле «Ведущий — не утварь» (Лунь юй, 2:12) заключена мысль, что жэнь нельзя выразить метафизической теорией. Суть в том, что жэнь не формируется одним подражанием: его нужно усвоить самому. Жэнь — не знание, приобретаемое извне учением, а этика, которая должна вырасти в самом человеке и завершается на практике.
Поскольку Дао вечно, неизменно и никому не принадлежит, оно придаёт этике абсолютный характер и вместе с тем делает невозможным для кого бы то ни было утверждать, что он владеет абсолютной этикой или открыл её. Конфуцианство подчёркивает эту особенность этики, и этим оно сильно отличается от западной религиозной догмы. Мэн-цзы объяснял: «Если всему верить в Шу цзин (書經), лучше бы вовсе не иметь Шу цзин» (Мэн-цзы, 7, «Цзинь синь», часть вторая). Эту мысль Конфуций объясняет как добродетель, нужную в общественной жизни: «Ведущий пребывает в согласии, не будучи одинаковым (和而不同); участник одинаков, не пребывая в согласии (同而不和)». Это философия, согласно которой ведущие могут действовать вместе, не разделяя одних и тех же мыслей, а участники ладят внешне, на деле не разделяя одного духа. Это социальная философия, противоположная западному учению о проявленном, подчёркивающему абсолютное.
Непогрешимость становится догмой и в конце концов идёт путём, на котором действительность её опровергает. Как единственная абсолютная и жизненно важная истина мира доходит до человека? Она приходит от Бога к человеку через пророка, связывающего Бога и человека. В единобожии закон становится важен, и исходная его точка — абсолютное повиновение человека Богу. Здесь в реальной жизни возникает проблема. Если бы в истории был лишь один единый Бог, представляющий абсолютную силу и истину, проблемы не было бы. Но две-три тысячи лет человеческой истории являют иную действительность.
Что происходит, если единых Богов несколько? Иудаизм, христианство и ислам предстают борьбой между едиными Богами. До сих пор ни один единый Бог не устранил другого. И проблемы возникают даже внутри одного единого Бога. Когда внутри одной религии появляются разные толкования, какими становятся отношения между ними? Каждое не может не провозглашать своё толкование абсолютным. Тогда борьба за самосохранение между ними неизбежна. Поэтому, когда в единобожии возникают разные исповедания, борьба между ними не менее яростна, чем борьба с другими религиями. Вспыхивает отчаянная борьба за выживание, как гражданская война внутри страны. Это доказывает страшная борьба между протестантами и католиками в эпоху Реформации. Верующие почитают пророком того, кто получил откровение, и повинуются ему безусловно, ведь слово пророка становится словом Бога.
Роль Иисуса — в этике, превосходящей закон иудаизма, но исторически христианство оставило след большей приверженности закону. Многобожные системы Греции и Рима терпели почитание других богов. Но после того как христианство в IV веке стало государственной религией Рима, изображения и статуи богов, отличных от христианского Бога, на Западе по закону уничтожались в огромных масштабах. Исторически христианство было самой исключительной и самой нетерпимой из религий земли.348 А после Возрождения западные метафизики в точности унаследовали нетерпимость средневековых христианских богословов. Предельное выражение она нашла у Маркса. Маркс видел этот мир в чёрно-белой логике добра и зла и безоговорочно считал врагом всякого, кто не становился на его сторону. Он считал преследование противников необходимой мерой для построения пролетарской утопии, «доказанной» историей: «Маркс видел этот мир в чёрно-белом свете и безоговорочно считал врагом всякого, кто не становился на его сторону. Он ясно сознавал, на чьей он стороне, и был уверен, что будет бороться за них и что они в конце концов победят».349
Как провозгласил Спиноза, всё во вселенной, включая человека, существует ради самосохранения. Всякое иное объяснение — включая Дао и Бога, роль духа, роль этики и закона — лишь входит в объемлющий принцип самосохранения. Люди Востока и Запада, как одни и те же люди, Homo sapiens, существуют и действуют лишь ради самосохранения. Следуя этому принципу самосохранения, люди Востока и Запада создали разные цивилизации и лишь старались сохранить себя. Философски принцип самосохранения охватывает и собственный интерес, и интерес ближнего. Но мы долго были пропитаны принципом самосохранения, видящим лишь собственный интерес. Этот принцип, видящий лишь собственный интерес, часто пользовался в цивилизации Бога понятием Бога. И, преследуя эту цель, он подчёркивает роль «духа». Цивилизация Бога часто являет такое положение. Когда подчёркивают роль духа, происходит разделение духа и инстинкта. Верить в сверхъестественного Бога возможно лишь при разделении духа и инстинкта. Разделение духа и инстинкта — оборотная сторона разделения человека и природы, и оно неизбежно разделяет тебя и меня.
Поэтому «поклоняться Иегове всем сердцем и всею силою» в конечном счёте означает разделение верующего и неверующего, тебя и меня. И разве война между теми, кто поклоняется Иегове всем сердцем и всею силою, и теми, кто всем сердцем и всею силою поклоняется Аллаху, не началась в Средние века и не продолжается по сей день? «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», напротив, требует не разделять тебя и меня. И две тысячи лет христианской истории показывают, что вера и этика не пришли к согласию. В человеческом существе превосходство духа над инстинктом происходит от Бога. В христианском учении дух занимает особое положение, которое только человек получает от Бога. Так философия, отождествляющая бытие Бога и бытие человеческого духа, пропитала западную цивилизацию Бога. И это оказало абсолютное влияние на этику между людьми. Когда способность духа универсализируется и абсолютизируется, её выводы легко превращаются в веру, метафизическую истину или идеологию. Тогда эти выводы становятся важнейшей для человека целью и абсолютной истиной. Перед этой абсолютной истиной этика и всякие иные соображения должны быть принесены в жертву.
Если принять предварительное условие — следовать свободе нового мозга внутри судьбы, человеческого удела, который представляет старый мозг, — и строить этику на этом основании, конфликта между верой и этикой нет. В этом случае утверждается гуманизм. Любовь к ближнему становится неприкосновенной этикой. Но если не признавать судьбы, этика рушится, а гуманизм вырождается в антропоцентризм. Восток утверждает, что природа есть и что в её пределах этика и воспитание могут сделать человека человеком. Важна здесь этика. Западная чистая доска позволяет выйти за пределы этики; цель Востока — формировать людей, опирающихся на этику. Следуя религии, метафизике и идеологии, порой пренебрегают важнейшей этикой человечества — «любовью к ближнему» — или переступают через неё. Иудеи, христиане и мусульмане не рождаются со своей религией: они в готовом виде усвоили её от родителей. И империализм, коммунизм и фашизм не врождённы: их усваивают от родителей и в школе. В религиозных и идеологических войнах этика «любви к ближнему» попирается, ведь все они ставят на первое место рай или утопию, которые, по их утверждению, выше любви к ближнему. Конфликт между идеей прогресса и этикой неизбежен.
Идея прогресса рождается из абсолютизации способности духа. Это отличительная черта западной цивилизации. Западная цивилизация, вместо того чтобы видеть в способности духа одну из биологических функций человечества, склонна считать её особой способностью, отличной от всех телесных способностей, и так разделяет дух и инстинкт. Внешнее выражение разделения духа и инстинкта — разделение человека и природы; и наоборот, внутреннее выражение разделения человека и природы — разделение духа и инстинкта. Поскольку это продукт культуры духа, разделившей дух и инстинкт, естественно, что она склонна отрицать инстинкт, пренебрегать им и считать его греховным. Католичество, отстаивая учение о первородном грехе, отрицало инстинкт ради духа, а протестантизм лишь сменил выражения: разделение духа и инстинкта продолжалось. В отношениях между людьми это разделение, отделяя верующих от атеистов, породило склонность разделять тебя и меня. Как видно у Кальвина и Лютера, любить себя считалось грехом или запрещалось, а у Канта это получило философское выражение: любовь к себе стали считать лишённой всякой ценности.350 Слово Иисуса «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» было искажено в «Люби ближнего и не люби себя» или попросту «Люби только ближнего».
В конечном счёте конфликт между стремлением к видению, включая веру, и этикой неизбежен. Ведь организации, созданные теми, кто проповедует поклонение Богу, стремятся выжить, следуя принципу самосохранения. Когда любовь к ближнему и поклонение Богу вступают в противоречие, в конце концов возникает конфликт интересов самосохранения между всеобщей этикой человечества и жреческим сословием, охраняющим Бога. Ради самосохранения Церковь выдвигает учение «Вне Церкви нет спасения». В эпоху завоевания мира Западом, которую Запад называет эпохой открытий (Age of Discovery), Запад от имени папы провозгласил указы о том, что «нехристиан во всём мире следует обращать в рабство». Веками люди Запада встречали эти указы одобрительно. Они были далеки от этики любви к ближнему, которую Иисус являл к самарянину. Их целью было скорее утвердить и расширить власть Церкви или государства. 351
3) Этика — повеление Бога или совет природы?
Любовь к ближнему — одно из важнейших учений христианства. Людей Запада заставило любить ближнего повеление Бога. Это основание западной этики. Любовь к ближнему служит не собственному эгоизму. Поэтому люди Запада видят в альтруизме то, что происходит из самопожертвования. Западная философия считает, что этика происходит из самопожертвования. В западной философской системе основания для того, чтобы примирить альтруизм (любовь к ближнему) и эгоизм в учении о природе человека, слабы.
Поскольку в западной цивилизации этика — повеление Бога, человек, если Бог не вмешивается в человеческие дела, может освободиться от этики, которую повелел Бог. Если Бога нет, отпадает нужда жертвовать собственным интересом. Иначе говоря, возникает вопрос: «Если Бога нет, зачем мне любить ближнего?» И тогда те, кто оставил религию, начинают спрашивать, зачем им сохранять этику.
Трудно понять, как в таких странах, как Китай, в отличие от Европы, религиозный скептицизм не повлёк за собой скептицизма этического. 352
И после деизма западные мыслители наталкивались на трудные вопросы, касающиеся веры и этики. Конт, отвергая теологию и метафизику, восклицал: «Единственное абсолютное — то, что всё относительно», — показывая позицию, по существу тождественную формуле Достоевского «Если Бог умер, всё позволено»; и Ницше тоже объявил себя атеистом.
«Бог», «бессмертие души», «искупление», «потусторонний мир» — всё это понятия, которым я никогда не уделял внимания. Я никогда не тратил на них времени, даже ребёнком. Быть может, я никогда не был достаточно наивен, чтобы в них верить? ··· Атеизм для меня не результат чего-либо и тем более не важное событие моей жизни. Для меня он сам собой разумеется, он инстинктивен.353
Рассел заявляет: «Я не христианин», — и Линь Юйтан, познакомивший Запад с одной из граней китайской цивилизации, тоже когда-то заявлял: «Я атеист» (в 1959 году он вернулся к христианству).354 Эти позиции показывают, что они не поняли ни сущности христианства, которую так ясно изложил Спиноза, ни сущности идеи жэнь (仁), которую с таким трудом оставил нам Конфуций. Конт, Достоевский, Ницше, Рассел, Линь Юйтан и другие с точки зрения восточной мысли могут быть не атеистами, а мыслителями непроявленного. Отрицательное суждение Запада об атеистах — позиция мыслителей, не сумевших помыслить различие между проявленным и непроявленным; оно происходит из стремления анализировать мировые дела и историю философии лишь с западной точки зрения проявленного и становится огромной философской проблемой, присущей одному лишь Западу, особенно в области этики.
Даже такой философ, как Рассел, по-видимому, не понял существенного различия между цивилизациями Востока и Запада. Не поняв учения о природе человека, вышедшего из восточной натурфилософии, нельзя понять, что этика — выражение эгоизма, служащего самому себе. Эту трудную задачу начинают решать западные натуралисты. Они не признают абсолютной связи между религией откровения и этикой. Они начали понимать, что этика — не повеление Бога, а совет природы. И Докинз (Dawkins) выражает сомнение в той роли в этике, которую западная религия откровения приписывает религии:
Религиозные люди часто сомневаются, как можно быть добрым без религии и зачем им быть. 355
Деизм ставит перед людьми Запада тяжёлый вопрос о том, где искать источник этики. Когда метафизика не только не воскресила христианского Бога, уже поражённого средневековой теологией, но и ускорила его окончательное падение, люди Запада начали отрицать всё абсолютное. Исчезновение этики — задача, перед которой стоит большинство людей Запада, проживших в цивилизации проявленного. Люди Запада, пережившие деизм (理神論) XVIII века, эволюционизм Дарвина XIX века и тиранию идеологий XX века, потеряли свой путь в области этики. Деизм, исходя из положения, что Бог существует, но может быть понят не через откровение, а через мышление духа и что дух может открыть мораль и истину, выдвигает источником этики категорический императив Канта (1724–1804), но ему недостаёт убедительности, ведь велика его метафизическая часть, основанная на рационализме.
Руссо (1712–1778) выдвинул природу человека, отличную от природы человека религии откровения. Он утверждал, что человек рождается добрым, но человеческая цивилизация делает дурным добрый характер. Поэтому он объяснял, что для человека важна чувствительность (sensibility) — выражение изначальной природы человека. И он выдвинул гипотезу, что всё хорошо, если человек действует согласно своей чувствительности, и встретил большой одобрительный отклик по всему Западу. Призывать людей доверять своей чувствительности — значит утверждать, что даже действовать вопреки этике не беда, раз это действие изначально добрых людей. В конечном счёте он объяснял, что важнейшее в человеке — обладать «чувствительностью и тёплым сердцем».
Это положение вдохнуло в европейцев склонность, которую мы называем «романтизмом». Наслаждаясь новой свободой, они стали пренебрегать этикой, присущей цивилизации, считая, что человека делает дурным то, что связано с цивилизацией. В трактате Об общественном договоре Руссо утверждает: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах». Поэтому в этот момент, когда проповедовали романтизм, на Западе появляется особая порода людей: те, кто действительно воплотил чувствительность Руссо. Это Руссо, Сад (1740–1814), Байрон (1788–1824), Шелли (1792–1822) и другие.
Они проповедовали жизнь, следующую лишь собственной чувствительности, раз во всём дурном виновата цивилизация, созданная людьми. Все они считали естественным занимать деньги у друзей и не возвращать их; у всех были беспорядочные любовные связи, и предательство вошло у них в привычку; они действовали так, как диктовали им инстинкты, презирали верность обещаниям, например супружескую верность, и восставали против того чувства, которое называется этикой и которое общество стремилось сохранить. Из духа и страсти Руссо отдалился от духа и решительно встал на сторону страсти. И Руссо ценил религию не со стороны духа, а со стороны чувствительности, поддерживая религию чувством, сердцем, благоговейным страхом, мистицизмом и тому подобным. Сам Руссо, отдав всех своих детей в приют для подкидышей, занял позицию, согласно которой он может жить как ему вздумается, по своей чувствительности.
После Руссо, когда эпоха духа перешла в эпоху идеологий (Age of Ideology), деизм сменился идеологией. Этика стала служанкой идеологии. Идеология верила, что люди могут сообща построить в этом мире идеальный мир, утопию. Речь шла о том, чтобы «на время» пожертвовать этикой ради достижения цели — утопии, которая вот-вот должна наступить. Это становится логикой, которая пренебрегает основным направлением этики и оправдывает беспощадную диктатуру и войну. Примеры тому — коммунизм и фашизм. У коммунизма есть диктаторский кодекс из десяти заповедей, выдвинутый Карлом Марксом: десять мер диктаторского строя, скопированных с десяти заповедей Библии. Этот кодекс включает передачу государству всех средств производства, конфискацию всего имущества эмигрантов и мятежников, централизацию всех средств транспорта в руках государства и так далее. Десять заповедей, ставшие в Библии нормой этики и заставлявшие людей Запада строго соблюдать этику, сменились десятью заповедями диктатуры. И Гитлер действовал как ему вздумается: раздел Польши с Советским Союзом, последовавшее вторжение в Польшу, нападение на Советский Союз. Гитлер хвалился этими действиями как самым действенным средством достичь своей утопии. Истребление евреев он выставлял необходимой мерой для достижения той же утопии. Беда в том, что эти действия, будучи сами по себе глубоко противными этике, нарушают «любовь к ближнему», которую предложили пророки человечества. А в действительности, если утопия не осуществляется, «на время» в ожидании её осуществления «становится вечным», и разрушающее этику действие оказывается величайшей бедой идеологии.
До деизма важнейшая этика между людьми страдала от столкновения поклонения Богу и этики; после деизма, когда мир стал миром без Бога, это привело к положению без этики. Не только десять заповедей и любовь к ближнему, установленные Богом как закон, открыто попирались, но эпоха идеологий создала поразительный мир, в котором новая этика, заступившая их место, — «антиэтика» ради осуществления утопии — выдавала себя за «этику». Диктатура и этнические чистки стали их «этикой». Они создали мир, в котором три идеологии — колониализм, коммунизм и фашизм — сплелись в смертельной борьбе. Ради этого люди Запада не остановились перед двумя мировыми войнами в XX веке. А затем втянули мир в холодную войну.
С появлением деизма многие западные мыслители блуждают в поисках происхождения этики. Откуда должна приходить этика? Как мы разобрали, Кант стремился заменить этику «трансцендентальным моральным учением о долге», основанным на духе. Достоевский (1821–1881), восклицая: «Если Бога нет, всё возможно», — старался воскресить Бога. Ницше стремился к нравственному сверхчеловеку — не к супергерою (super hero) в смысле человеческих способностей, а к человеку, созданному собственной внутренней волей, нравственно свободному от христианского учения.
Восточная философия, как видно в даосизме и конфуцианстве, с самого начала стремилась к участию в действительности, основанному на этике. Первое условие, чтобы выправить самого себя, — понять гармонию эгоизма и альтруизма. Без неё нельзя управлять ни семьёй, ни страной, ни миром: «Выправить себя, упорядочить семью, управлять страной, принести мир Поднебесной» (Да сюэ, глава 8). На Востоке эта философия была завершена уже две тысячи лет назад. Изначальную силу человеческому обществу по существу вдыхает не альтруизм, а сильный эгоизм. Но общество сохраняется, лишь если отражает слабый альтруизм, присутствующий в природе человека. В конечном счёте вся наша философия связана с учением о природе человека.
Если альтруизм — связующее звено здорового общества, человеческое общество становится чем-то весьма далёким от природы. Но из этой дилеммы есть выход. Может ли то, что на первый взгляд похоже на альтруизм, быть «эгоистичным» с точки зрения дарвинизма? Иначе говоря, может ли жертва особи в конечном счёте служить непрерывности её собственных генов? На эти противоположные утверждения ответ — да. 356
До деизма не было никакой нужды изучать человека. Поскольку человек создан по образу Бога, изучать Бога и значило изучать человека. Человек был существом, рождённым под бременем первородного греха, проживающим в мире жизнь в трудах, а затем предстающим перед Страшным судом. Но, начав верить в деизм, согласно которому Бог не вмешивается в человеческие дела, люди Запада впервые стали задаваться вопросом, что такое человек, на уровне натурфилософии.
На Западе теисты составляли подавляющее большинство, но с недавних пор теисты, посещающие церковь, стали меньшинством. Это не значит, что люди Запада стали атеистами. Немало атеистов, сами того не признавая, принадлежат к непроявленному: это люди, которые, подобно Спинозе, в конечном счёте объявляют себя теистами, верующими в Бога, но по закону Церкви считаются атеистами. Дэвид Миллс, автор Атеистической вселенной; Ричард Докинз, автор Бога как иллюзии; Кристофер Хитченс, автор книги Бог не любовь, — на Западе они атеисты, но на Востоке могут быть мыслителями непроявленного. Они верят в абсолютную истину, но не верят в веру, явленную через пророков, как её преподносит религия откровения. На Западе их осуждают сторонники проявленного, а на Востоке они становятся свободными мыслителями непроявленного, верящими в абсолютную истину.
Как сохранить этику в мире без Бога — этот вопрос остаётся на Западе задачей для многих. Но ответ нужно искать не в учении о проявленном, притязающем на абсолютную истину, а в учении о непроявленном. Глава 8 Дао дэ цзина объясняет, как должен жить человек: «В дружбе водись с добросердечными. В речи говори с доверием. В правлении правь прямо. В работе делай всё, что в твоих силах. В действии выбирай время». Это этика Дао, которую каждый может найти в природе, а не повеление Бога.
Восточная цивилизация опирается на натурфилософию, согласно которой даже без Бога религии откровения этика «ради своей выгоды и выгоды другого» может возникнуть сама собой и сохраняться. Источник этики — «разумный эгоизм», ради другого и ради себя. Важно, что источник этики — не повеление Бога, а присущий природе человека принцип самосохранения, которым она защищает себя.
Согласно природе человека, источником этики должен быть не дух, а инстинкт; но на той ступени, где этика складывается, у духа важная роль. На этой ступени дух может влиять на инстинкт. А на ступени, где дух влияет на инстинкт, в инстинкте должна быть опора: это альтруизм, существующий внутри инстинкта. Если рассмотреть природу человека, в инстинкте, помимо сильного эгоизма, есть альтруизм — слабый, но настоящий. Если присмотреться, эта «гармония сильного эгоизма и слабого альтруизма» и заставляет человеческое общество динамично вращаться. Если бы человек рождался с природой, состоящей из сильного альтруизма и слабого эгоизма, человеческое общество походило бы на рай, но было бы совершенно пресным, и у человека не было бы никакой причины жить. В конечном счёте человеческое общество в области этики становится процессом борьбы и согласия, разворачивающимся на уровне личности, общества и управления государством: трудным и тяжким, но динамичным усилием уравновесить духом альтруизм и эгоизм. Так и формируются конфуцианский ведущий или мудрый человек Спинозы.
Разобрав так, мы приходим к одному выводу: важнейший элемент человеческой этики — не «дух» в духе Декарта или Канта, а «природа человека, объемлющая вместе инстинкт и дух». Мы приходим к философии Спинозы, отстаивающей рационализм инстинкта и духа в их единстве.357 Если источник человеческого действия опирается не на дух, а на инстинкт, механизм инстинкта сопровождает человека, как судьба, от рождения до смерти. Вместе с тем, поскольку человеческий дух играет роль управляющего инстинктом, он продолжает управлять им до самой смерти — не как источник света, а как зеркало.
Примите эту философию — признающую природу человека источником света, тогда как человеческий дух играет роль зеркала, — и направление, в котором должна идти этика между людьми, определено. Это понятие «свободы (духа) внутри судьбы (инстинкта)». Иначе говоря, признавая инстинкт, именно воспитание характера определяет всё, что человек может сделать после рождения. Воспитание характера целиком ложится на ответственность личности. Эта ответственность длится до смерти: здесь применима восточная философия «Жизнь наша имеет предел, а знание предела не имеет». Погружение в доктрину, метафизическое открытие или идеологию не может заменить воспитания характера. «Ведущий — не утварь» (君子不器). (Лунь юй, 2:12).
Мораль (道德, Moralism) не согласуется с законами природы
Философия, согласно которой мораль не согласуется с законами природы, даёт важный критерий в её отношении к учению о природе человека. Такую философию трудно найти в западной цивилизации, где господствует учение о проявленном. Ведь оно считает, что человеческие дела следуют течению добра и зла, так что мораль в нём — то, чем судят человека. Такую философию можно найти, вернувшись к греческой эпохе до Сократа. У греческих мыслителей непроявленного видна возможность утверждать, что учение о природе человека не имеет ничего общего с моралью. Например, Карнеад (214–129 до н. э.), один из греческих мыслителей непроявленного, выступая против учения о бытии и детерминизма, оставил мысль, что нужно обращать внимание на случай и вероятность. Говоря, что «мораль не согласуется с законами природы», он выражал мысль, что то, что мы называем справедливостью, не может быть вечным, иррационально и провозглашается лишь по нужде, на время. Посланный в Рим с посольством, он произнёс знаменитые речи: в один день — речь, восхваляющую справедливость, на следующий — речь, её критикующую, чем глубоко потряс слушателей. Философия Карнеада следует натуралистической теории, желающей видеть мораль и природу человека такими, каковы они есть, а не рационализму, основанному на духе. Он утверждал, что нужно сомневаться в абсолютности нравственных понятий, таких как справедливость, свобода и права человека, и познавать их относительность через рассуждение.
Но Запад, следуя философии греко-римской эпохи и средневековой христианской философии, придал морали абсолютный характер как повелению Бога. И, вступив в эпоху Просвещения, он продолжал взращивать эту философию проявленного. Приспосабливаясь к положению, когда дух заменял Бога, философия Канта, согласно которой мораль — «трансцендентальное моральное учение о долге», повелеваемое духом, приобрела множество сторонников. Философия Канта перекликается с учением Руссо о доброй природе человека. Западная философия начала Нового времени была, таким образом, очарована учением о доброй природе человека и нравственным идеализмом.
Против этих утверждений о природе человека выступила эмпирическая философия, впервые на Западе противопоставившая контртеорию рационалистам, склонявшимся в сторону духа. Среди её представительных философов — Юм (1711–1776). Он развил натуралистическую теорию природы человека, и, поскольку она прямо противоречила религиозной природе человека, его обвинили в ереси и подвергли опасностям, в частности преследованию в церковных судах.
Мораль возбуждает страсти и вызывает или предотвращает действия. Разум сам по себе здесь совершенно бессилен. Следовательно, правила морали не являются выводами нашего разума. 358
Мыслители его времени считали Юма атеистом или скептиком. Западные мыслители и сейчас относят его к скептикам. Но если расширить взгляд, его мысль можно отнести не к отрицательному скептицизму, а к греческим скептикам или к восточным мыслителям непроявленного. Во времена Юма западная философия была в руках убеждённых рационалистов, таких как Декарт и Кант. Они думали, что дух управляет всем. Юм вышел из этого течения и открыл новый горизонт. Удивительно, но он подчеркнул важность не духа, а инстинкта:
Разум есть и должен быть лишь рабом страстей. Он не может претендовать ни на какую иную должность, кроме служения им и подчинения им. 359
Для своего времени это была поразительная теория. И сегодня многим она может показаться теорией, вызывающей недоумение. Этику Юма до сих пор называют «этическим антирационализмом» (Ethical Anti-rationalism). Но у теории Юма есть сторонники. Утверждение Юма можно найти уже в греческую эпоху. Как мы видели, оно похоже на утверждение Карнеада: «Морализм (moralism) не согласуется с законами природы». То, что мы называем справедливостью, не может быть вечным. Нравственность иррациональна и провозглашается лишь по нужде момента. Например, рабство тысячелетиями, вплоть до XVIII века, принималось как разумная этика человеческого общества. Но в XXI веке рабство стало самой отвратительной этикой человеческого общества. Этика очень часто зависит от того, как мы смотрим на природу человека. Важнее всего отношение инстинкта и духа. О ролях инстинкта и духа Рассел выразился так: инстинкт — действие, дух — регулирование:
Желание, чувство, страсть (выбирайте слово, какое вам угодно) — единственно возможные причины действия. Разум — не причина действия, а лишь его регулятор 360
Оценка природы человека тесно связана с тем, как цивилизации Востока и Запада философски оценивают поговорку «Небо помогает тем, кто помогает себе сам». В цивилизации Дао это не вызывает никаких затруднений, «ибо Дао делает великим человек». Кто помогает себе сам, получает благословение Дао. Но в цивилизации Бога идёт спор — из-за мысли, что человек может помочь себе лишь при благодати (grace) Бога. Они считают, что «Бог помогает тем, кто не может помочь себе сам», из-за веры в то, что Бог создал человека и управляет всеми человеческими делами. Поговорка «Небо помогает тем, кто помогает себе сам» на Востоке две тысячи лет была важной поговоркой для воспитания характера. Но на Западе, появившись в баснях Эзопа ещё до нашей эры, она исчезла в Средние века, пока деист (理神論者) Бенджамин Франклин не ввёл её снова в моду на Западе в XVIII веке.
Философии природы человека у Локка и Адама Смита во многом зависят от религии. Человеческое усилие важно, но сильна философия, согласно которой в конечном счёте нужно положиться на силу Бога. И, что бы ни делал человек, поскольку он человек, созданный Богом, опираются на оптимизм: в конце концов всё будет хорошо. Ведь в своей вере они верят, что «Бог милосерден». Цивилизация же Дао опирается на философию апофатического богословия: «Дао не милосердно». И тогда она верит, что человеческие дела решает не Дао, а в конечном счёте должен взять в свои руки человек в пределах Дао. Это не оптимизм, а реализм. Согласно восточной мысли, человеку, который не помогает себе сам, не помогает и Небо. Философии Бога и Дао коренным образом связаны с учением о природе человека, определяющим, «кто мы такие».
4) Что такое альтруизм: на Западе — жертва собственным интересом, на Востоке — разумный эгоизм
Альтруизм необходим, чтобы поддерживать общественный порядок и ради внутреннего мира личности. И конфуцианство, и христианство делают альтруизм сердцевиной человеческих дел. Что такое альтруизм? В разборе альтруизма Восток и Запад обнаруживают коренное различие, касающееся природы человека. В восточной цивилизации альтруизм — род собственного интереса: собственный интерес просвещённого склада, служащий себе, служа другим. Разумный эгоизм, то есть альтруизм, присущ природе человека. Согласно учению о природе человека западной цивилизации, альтруизма в природе человека нет. Альтруизм — повеление Бога. Эгоизм — вся природа человека. Альтруизм становится особой этикой, уравновешивающей природу человека и рождённой повелением Бога или повелением духа. Присущ ли альтруизм природе человека или он — чуждое природе человека повеление Бога (или этика, основанная на духе)? Таково различие между Востоком и Западом в вопросе об альтруизме.
На Западе альтруизм видят как состояние, в котором собственный интерес отброшен и заменён. Можно лишь выбрать одно из двух — собственный интерес или альтруизм. В западной цивилизации альтруизм — самопожертвование. В отношении собственного интереса и альтруизма вновь обнаруживается различие между восточной философией «взаимодополнения» и западной философией «противоборства». Поищите альтруизм (altruism) в западных словарях или текстах: его неизменно употребляют в значении того, что идёт против собственного интереса, служит лишь другим, существует не ради себя. Альтруизм несёт в себе мысль «не ради себя» (selflessness or unselfishness). И Библия показывает противоположность альтруизма и собственного интереса.
Никто не ищи своего, но каждый пользы другого. (1 Кор. 10:24)
Эта философия, вслед за законом религии откровения, в точности перешла в рационализм Просвещения, согласно которому человеческий дух может занять место Бога. Философ Просвещения Кант определял «подлинную нравственную любовь» как «практику служения другим». Он подчёркивал, что к человеку нужно относиться «как к цели, а не как к средству», и это идёт в том же русле. Исходной точкой этики Кант считал нравственное учение о долге (deontology), основанное на категорическом императиве (categorical imperative), который опирается на дух. Он думал, что человек рождается с нравственным законом в своём духе. В философской системе деизма эпохи Просвещения, согласно которой Бог не вмешивается в человеческие дела, эту философию Канта западные рационалисты приветствовали как «коперниканский переворот» (Copernican Revolution). Но в конечном счёте это форма, в которой «человеческий дух» заменил «закон Бога».
Восток разбирает альтруизм как «разумный эгоизм» (Enlightened self-interest). Альтруизм — необходимый элемент для того, чтобы стремиться к устойчивому, долгосрочному собственному интересу. Общее благо (共同善) становится разумным эгоизмом. В восточной философии трудно найти западное, построенное на противопоставлении требование отказаться от своего интереса ради интереса другого во имя общего блага. На Востоке общее благо состоит в том, чтобы стремиться вместе к своему интересу и интересу другого. В этом различие между важностью «я», которую отстаивает индивидуализм, и важностью «мы», которую отстаивает релятивизм отношений. Поскольку сердцевина восточной цивилизации — важность «мы», основанная на релятивизме отношений, возможно общее благо, утверждающее одновременно мой интерес и интерес другого. Конфуций объясняет в Лунь юе суть общего блага, то есть разумного эгоизма:
Если хочешь утвердить свой интерес, утверди и интерес другого. Если ты чего-то желаешь, осуществи и то, чего желает другой. (Лунь юй, 6:30)
Важно здесь не «пожертвовать собой», а стремиться «и к интересу другого — ради собственного интереса». Это философия релятивизма отношений, согласно которой учитывать интерес другого в конечном счёте оказывается лучше всего и для собственного интереса. Западное положение «Никто не ищи своего, но каждый пользы другого» происходит из западного противопоставления себя и другого. С точки зрения восточной цивилизации, основанной на взаимодополнении, нужно «стремиться вместе к собственному интересу и интересу другого», чтобы быть реалистичным. В западной этике положение, построенное на противоборстве, полагает природу человека, противную «инстинкту самосохранения». Утверждение, будто нужно отказаться от себя, чтобы служить другому, лишено реализма. Этика в конечном счёте должна быть ради себя. Сюнь-цзы объясняет, что этика и закон существуют ради «нас». Иначе говоря, этика — разумный эгоизм, необходимый для самосохранения:
Предположим, например, что мы упраздним всякую этику и всякий закон, устраним всё, что делает правительство, и всякую возможность наказания, — и посмотрим, как поведут себя люди. Сильные стали бы мучить и угнетать слабых. Большинство вредило бы меньшинству и стремилось бы его уничтожить. Этика и порядок исчезли бы. Общество пошло бы путём гибели. (Сюнь-цзы, 23:7)
Этика в конечном счёте принадлежит природе человека — самосохранению. На Востоке этика — ни нравственное повеление, ни самопожертвование. Это разумный эгоизм, принадлежащий самосохранению. Запад, похоже, теперь начинает так думать.
Биологическая реальность самосохранения порождает человеческую этику. Из-за неотчуждаемой потребности защищать самих себя мы должны помогать защищать и других. Если нам это не удаётся, мы гибнем сами, потому что сами предаём и отбрасываем мерило, заключённое в основном принципе самосохранения. 361
В отличие от любого другого животного, человек рождается с алчностью. Исцелить алчность может этика. Как мы видели, великие предтечи человечества все предложили любовь к ближнему как мерило этики. В восточной цивилизации этика — не повеление Бога: она приходит естественно, через собственное прозрение.
Дао чтут и дэ (德) ценят не по чьему-либо повелению, а естественно, само собой. (Дао дэ цзин, глава 51)
В восточной цивилизации этика происходит не от Бога, а от природы. Это этика Дао, желающая видеть природу такой, какова она есть, и учиться у неё. Понятие гармонии собственного интереса и альтруизма, присущее восточной цивилизации, — философия, которой у Запада нет. Люди Запада в этике полагались на Бога. Люди Востока полагаются на природу: они следуют Дао, которое природа предлагает человеку. Дао предлагает способ гармонизировать собственный интерес и альтруизм.
Главная задача восточного учения о природе человека — как обходиться с сильным эгоизмом и слабым альтруизмом, присутствующими в природе человека. Конфуцианство и даосизм рассматривают альтруизм как разумный эгоизм, служащий себе. Иначе говоря, альтруизм — не жертва собственным интересом, а в конечном счёте часть его. Конфуций предлагает гармонию собственного интереса и альтруизма как важную добродетель в воспитании характера: «Желая утвердиться сам, он помогает утвердиться другим» (Лунь юй, 6:30). Как природа сохраняет биоразнообразие, так и человек сохраняет равновесие, лишь научившись ради самосохранения умерять эгоизм и применять альтруизм. И Дао дэ цзин говорит о порядке природы, поддерживающем равновесие: «Природа убавляет избыточное и прибавляет недостающему» (Дао дэ цзин, 77).
Родственный отбор и взаимный альтруизм
Западные философы научного склада с недавних пор предлагают основанную на натурализме теорию, подкрепляющую «разумный эгоизм», который отстаивает восточная цивилизация. С открытием, которое западные учёные называют «родственным отбором» (Kin selection) и которое было сделано во второй половине XX века, разумный эгоизм обретает прочный научный источник. Родственный отбор доказывает на уровне природы человека, что источник этики — не в духе, а в чувстве. Этим он контрастирует с модной на Западе философией Канта. Родственный отбор следует философской системе Дэвида Юма, а не Канта. Юм утверждает, что человеческая этика ограничена природой человека, с которой он рождается; Кант, напротив, утверждает, что этика — продукт свободного духа, не ограниченного той природой, что есть чувство. Кант видел этику целиком исходящей из духа. Юм видел этику основанной не на духе, а на инстинкте.
Наконец в головах некоторых западных мыслителей обнаруживается зерно разумного эгоизма. Нравственное суждение исходит не из духа: они стали утверждать, что его источник — чувство. Британский биолог Гамильтон (Hamilton) выдвинул в 1964 году идею родственного отбора. Она исходила из открытия, что альтруизм принадлежит генетическому отбору, служащему себе. С этим открытием о природе человека на Западе впервые появляется философия, согласно которой родственный отбор следует собственному интересу. Профессор Докинз объясняет альтруизм как целиком принадлежащий эгоизму.
Хотя на первый взгляд родственный отбор кажется исходящим из альтруизма, на уровне биологических генов он — выражение радикального эгоизма. 362
Генетически у человека очень эгоистичная природа, проявляющая альтруизм лишь в виде исключения. Это утверждение, что природа человека рождается с сильным эгоизмом и слабым альтруизмом.
Гены, преуспевающие генетически, действуют очень эгоистично. Поэтому и человек действует эгоистично. Но в исключительных случаях наши эгоистические цели могут быть достигнуты проявлением ограниченного альтруизма. Важны слова «исключительный» и «ограниченный». Как бы сильно мы этого ни желали, нужно признать, что таких вещей, как всеобщая любовь или всеобщее благополучие, в эволюции, которой управляют наши гены, нет. 363
И всё же причина, по которой мы должны растить альтруизм и внимание к другим как этику, в том, что эгоизм, с которым мы рождаемся, очень силён. Сосуществование сильного эгоизма и слабого альтруизма — реальность природы человека, которой нам не избежать.
Мы должны усердно учить вниманию к другим и альтруизму, потому что рождаемся эгоистами. Тогда гены, управляемые нашим эгоизмом, смогут проявить функцию обуздания эгоизма, у которой у других живых существ нет никаких шансов. 364
Альтруизм возникает одинаково у человека и у животного. Родственный отбор — это логика, согласно которой, жертвуя собой ради помощи родне, человек в долгой перспективе, генетически, даже умирая, приумножает гены, из которых он состоит. Взаимный альтруизм — это альтруизм, которым обмениваются неродственные особи: помогают другому в ожидании ответной помощи. В животном мире такой альтруизм не восхваляется как этически доброе поведение. Альтруизм — род собственного интереса. Но взаимный альтруизм восхваляется только в человеческом обществе. С учётом этого в западной цивилизации, рассматривавшей альтруизм лишь как самопожертвование, появился термин «взаимный альтруизм» (Reciprocal altruism), чтобы разрешить этот вопрос. Профессор Гулд (Gould) объясняет это так:
Согласно дарвиновской теории эволюции, парадоксальным образом и альтруизм, и эгоизм могут быть отобраны эволюцией. Альтруизм может создавать личную выгоду, поскольку устанавливает отношения взаимных обязательств с другими или помогает родне, что позволяет копировать гены альтруизма. 365
Значит, в конечном счёте и взаимный альтруизм принадлежит конечной цели — самосохранению. При этом положении в человеке сосуществуют сильный эгоизм и слабый альтруизм, и мы живём внутри этих свойств. Профессор Гулд видит в этом сосуществовании своего рода игру в дилемму заключённого:
В конечном счёте между эгоизмом и альтруизмом животные, растения и люди играют в игру «дилемма заключённого». Её цель — самосохранение. 366
Если распространить эту игру на всё общество, видно, что на земле есть цивилизации процветающих обществ и цивилизации обществ, которые не процветают. У преуспевающих обществ — цивилизация, которая распространяет через учение взаимный альтруизм, заложенный в генах. Поскольку альтруизм очень слаб по сравнению с сильным эгоизмом, он работает в обществе, в равновесии с эгоизмом, лишь если его укрепляет учение.
В хорошо работающем обществе есть взаимный альтруизм. Эта логика может принадлежать генам, а может быть усвоена через учение. 367
Мы видели, насколько различны философии альтруизма у цивилизаций Востока и Запада. Конфуцианство и даосизм делают высшей целью учения практику взаимного альтруизма, то есть воспитание характера. Восток оценил альтруизм как разумный эгоизм и построил на нём цивилизационный консенсус. Эта философская система заняла место в сердцевине цивилизации в V–IV веках до н. э. — в то время, когда на Востоке утвердилось учение о природе человека.
Запад видел собственный интерес и альтруизм в борьбе и считал, что вдохнуть альтруизм в человека можно, лишь заимствовав силу религии. Эта религия откровения продолжала развиваться через Просвещение вплоть до деизма, и в последнее время западные мыслители, покинув «религиозную этику», пришли к философии естественного «разумного эгоизма», то есть «взаимного альтруизма». Так западное учение о природе человека находит первую точку схождения с восточным учением о природе человека в натурфилософии.